Гончар из Заречья

Глава 6

Как и планировали, к вечеру мы достигли места, хорошо известного всем обозникам, – поляны у слияния двух ручьёв. Пока мужчины распрягали лошадей, ставили походные заслоны из телег и разводили костры, мы с Яриком отправились к месту, где старая Соня разворачивала походную кухню.

Ужин предстояло готовить на всех, и Соня, к моему удивлению, молча указала на самый большой котел и припасы: мешочек с ячневой крупой, лук, остатки вяленой рыбы и сало.
- Руководи, - буркнула она. - А я сейчас картошку почищу, что осталась.

Картошка! Это было сокровище.
- Отлично, - обрадовалась я. - Тогда будет нам сегодня праздник! Ярик, вот тебе задача: набери плоских камней, и хорошенько промой их. И набери больших листьев лопуха, видишь, у ручья?

Пока он занимался поиском гладких камушков, я занялась крупой. Ячневую крупу я не стала просто засыпать в воду. Для начала я растопила в котле небольшой кусочек сала, обжарила на нем до прозрачности нарезанный кубиками лук, а потом всыпала саму крупу и, помешивая, томила ее пару минут, до тех пор, пока каждая крупинка не пропиталась жиром и луковым ароматом. Потом залила все водой, добавила соли и нарезанную кусками рыбу.

- А теперь главный секрет, - сказала я Ярику, который уже разложил передо мной плоские, нагретые у костра камни и промытые листья лопуха. - Картошку мы запечем по-походному.

Я разрезала каждую картофелину пополам, густо посолила срез, приложила его к раскаленному камню, где он зашипел, а сверху накрыла листом лопуха, создавая таким образом маленькую пароварку. Таких «печек» мы сделали около двадцати пяти штук, поэтому должно хватить всем без исключения. Пар из-под листьев смешался с дымом костра, и запах стал просто волшебным, с обещанием хрустящей корочки.

Когда каша была готова, а картошка пропечена – она получилась так, как и было задумано, – с хрустящей, соленой корочкой снизу и нежной, тающей внутри, – сразу началась раздача. Молчаливый обозник по имени Степан, здоровенный детина с длинной бородой и закрученными к верху усами, взяв свою порцию, вдруг сказал, обращаясь ко всем сразу и ко мне лично:
- Прям как в детстве, из бабушкиной печи. Спасибо, Зоя, очень вкусно.

И другие закивали, соглашаясь. Ели не торопясь, смакуя, облизывая пальцы. Наслаждаясь процессом. Сегодня никто никуда не торопился. После ужина мужчины помогли с посудой, кто-то чинил обувь, кто-то просто беседовал, пыхтя трубкой. Я сидела, обняв Ярика, и просто смотрела на огонь. И вдруг, из темноты, от самых дальних телег, послышался немолодой голос. Кто-то вполголоса запел старую, как мир, песню о дальнем пути.

«Ой, да не вечер, да не вечер…
Мне, младешеньке, не спается…»

Песня была простая, грустная и бесконечно утешительная. И к ней стали подключаться другие голоса, мужские, нестройные, с хрипотцой. Они пели для себя, для этой ночи, для дороги, что позади, и для той, ещё неведомой, что ждёт их впереди.

Я смотрела на сына, что притих, слушая и чувствовала, как ему становится хорошо и спокойно. Песня стихла так же естественно, как и началась и люди стали расходиться, устраиваясь на ночлег. Гриша подошёл ко мне и дал свернутый в рулон овчинный полушубок.
- Ночью роса упадёт, холодно будет. Вам на двоих хватит, укроетесь. Я взяла полушубок, кивнув в благодарность.

Когда костер догорел, и Ярик уснул, укутанный в теплую, пахнущую дымом овчину, я еще долго сидела, глядя на звезды. Где-то кричала сова, трещали сучья.

– Заречье, жди нас, мы уже в пути. Я смотрела в небо, на звезды. Здесь, вдали от любых огней, были похожи на алмазную россыпь на чёрном шёлке. Млечный Путь тянулся через весь небосклон, похожий на сияющую реку.

В тишине послышались шаги. Это подошёл Гриша, неся с собой две кружки с дымящимся травяным взваром, одну из которых он протянул мне.

- Чай из иван-да-марьи и чабреца. Пей, согреешься и спать хорошо будет.

Напиток был слегка горьковатым, но после него по телу разлилось тепло. Гриша присел напротив, и долго молчал, глядя на тлеющие угли в костре и раскуривая свою любимую трубку.

- Завтра к полудню будем на месте, Зоя, - сказал он, наконец, не поднимая глаз. - В Заречье. Тебе еще раз подумать даю. Последний.

Я ждала продолжения, так как знала, что сейчас будет не просто информация.

- Деревня… была хорошей, крепкой. Вольная была, да и сейчас вольная - в его голосе я услышала затаённую боль. - Не богатой, нет. Но люди жили, и как говориться, не тужили. Дома добротные, строили на совесть, из сосны да лиственницы. Река полноводная, луга заливные, лес кругом, – грибы да ягоды собирай. Жили… да как все. Работали, праздники гуляли, детей рожали. - Он затянулся, медленно выпуская дым. - А потом пришла страшная лихорадка, в самом начале зимы. Она сначала на скот напала. Корова за коровой… мычали, потом бились, кровью исходили. Свиньи, овцы, собаки, гуси, – да практически все и вымерли. Потом… люди. Первыми ушли старики да малы дети. А потом и крепкие мужики стали падать. Жар, кости ломит, а потом… кашель с кровью. И всё. Ни знахарки, ни бабки-шептухи – никто помочь не смог. Как чумные, боялись к ним подходить. Так и умирали, кто в доме, кто в хлеву…

В тишине было слышно, как где-то далеко, на другом конце поляны, всхлипнул во сне один из обозников. Я сидела не дыша, сжимая в ладонях кружку. Перед глазами вставали жуткие картины, но я с усилием гнала их прочь от себя. Мне нужны были факты, а не эмоции.

- Сколько? - тихо спросила я.
- Из шестидесяти дворов… жилых сейчас от силы двадцать наберётся. Да и в тех – вдовы, старики, да ребятня сирая. Есть, конечно, мужики, но как-то разбежались по своим норкам, и не вылезают. Мало, но есть. Молодежь, кто выжил, разбежалась, как только смогла. Страшно, что тоска сейчас там всем заправляет. - Земля теперь пустая. Дома стоят пустые, огороды лебедой да крапивой заросли. Поля… поля пахать некому. И тишина там… она совсем не такая, как здесь сейчас. Гнетущая, как будто сама земля стонет.