Гончар из Заречья

Глава 8

- Ну что, разведчик! Наша первая миссия такая – сейчас мы с тобой познакомимся с нашим новым домом.

Мы шагнули внутрь, и я зажгла лучину. Свет, живой и трепетный, заплясал по стенам, и дом начал медленно приоткрывать свою душу.

Я подняла лучину к бревенчатым стенам. Они были старыми, темными, красиво прорисованными. На порыжевшей от времени сосне, между трещин, сияли тончайшие нити смолы и казалось, дом плакал слезами живицы, вспоминая тепло прошлых зим. В одном месте, у окна, я нашла врубленную в стену деревянную шпильку - на ней когда-то виделась занавеска. Её кончик был аккуратно обточен ножом в виде маленькой шишечки. Очень красиво. Было видно, что делали с любовью.
- Видишь эту шишечку? Ее кто-то вырезал долгими зимними вечерами. Значит, здесь жили не только чтобы есть и спать. Здесь жили, чтобы чувствовать.

Вдруг Ярик тронул мою руку. - Мама, смотри! Птичка!
В самом углу потолочной матицы кто-то углем кто-то неумело нарисовал трогательную ласточку с раздвоенным хвостиком.
- Да, птичка… - прошептала я, и в горле встал ком. – А знаешь, зачем она здесь? Чтобы в доме счастье водилось. Наверное, это рисовал ребёнок, когда-то давным-давно.

Именно тогда, в этот момент, глядя на эту ласточку, я почувствовала первый приступ невероятной нежности к этому дому. И поняла, что уборка должна стать одновременно и беседой, и знакомством с ним. Нам нужно вернуть блеск этим стертым доскам и оживить эти стены. Дом почувствует наше к нему отношение, и, я очень надеюсь, примет нас.

В сенях, в старом сундучке, мы нашли запас чистого, хоть и грубого холста. Я разорвала его на несколько больших лоскутов. За водой, к ручью, мы сходили вместе, благо он протекал совсем рядом и был нам виден невооружённым глазом. И наша уборка началась с глаз дома - окон.

Отодрав прибитые доски, мы увидели маленькие слюдяные окошки. Они были покрыты таким слоем пыли и паутины, что за ними еле-еле пробивался лишь тусклый свет. Я смочила тряпицу и провела по слюде. Первый же взмах открыл полоску ослепительного, весеннего света. Ярик ахнул.
- Мама, светлее стало!
- Так и есть! - рассмеялась я. - Давай вместе. Ты отдирай паутину по краям, а я буду мыть само окно.

Мы работали, и чтобы как-то поднять настроение сыну, я запела самую простую песенку-потешку, растягивая слова в такт движению руки:

«Совушка-сова,
Большая голова!
На пне сидела,
В стороны глядела…»

Ярик, увлеченный процессом, быстро подхватил мелодию, бормоча себе под нос «большая голова» и старательно ковыряя ногтем засохшую грязь в оконной раме. Когда последний раз я провела по стеклу сухой тряпицей, то увидели, как в луче света заплясали пылинки, которых мы раньше не видели. Всё в комнате - и грубая посуда на полке, и узлы на бревнах стен – всё это вдруг обрело ясные, мягкие очертания.
- Теперь он на нас смотрит, - сказал Ярик, глядя в окно на просыпающийся лес. - А мы - на него.

Следующими в дело пошли лавки и стулья. Мы сдвинули их на середину комнаты. Древесина под слоем серого налета оказалась светлой, медового оттенка.
- Видишь, Ярик, у каждой вещи есть своё настоящее лицо, - говорила я, пока мы оттирали лавки песком с водой. - Наша задача - не переделать, а помочь ему проявиться. Вот так, круговыми движениями.

Вода мягко снимала серый налет пыли. Постепенно проступал тонкий, как паутинка, рисунок дерева, проявлялись царапины и сколы - вся история этой лавок. Мы пели, и песня поменялась, подстроившись под ритм:

«Ладушки-ладушки!
Где были? - У бабушки!
Что ели? - Кашку!
Что пили? - Бражку!»

Под эту незатейливую мелодию работа спорилась. Потом взялись за стол, массивный, дубовый, и на его столешнице, когда мы сняли налет пыли, открылось настоящее чудо, – рядом с глубокой зарубкой от топора кто-то когда-то вырезал ножом кораблик с парусом и несколько кривых букв, возможно, это были инициалы. Мы с Яриком разглядывали эту летопись, трогали её пальцами.
- Здесь, наверное, учились писать, - предположил Ярик.
- И мечтали о дальних морях, сидя в самой глухой деревне, - кивнула я. - Вот видишь, дом - он живой, он всё помнит.

И наконец, когда всё было сдвинуто, а грязь с мебели собрана в кучку, мы взялись за пол. Это был завершающий, почти медитативный этап. Мы налили в лохань свежей воды и стоя на коленях друг напротив друга, стали двигаться от печи к порогу, смывая серую пыль и открывая темно-золотистую, полированную временем древесину.
Песня для пола была особенной, тихой и убаюкивающей, под мерный шлепок мокрой тряпки:

«Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю…
Придёт серенький волчок
И укусит за бочок…»

Ярик уже не пел, а лишь мурлыкал мелодию. Получалось у него не очень хорошо, но было видно, как он старается. Когда мы закончили, сели на ещё влажные, прохладные доски у порога и заново посмотрели на уже отмытый дом.

А он преобразился и теперь он словно светился изнутри. Свет из окна, больше ничем не сдерживаемый, лежал на полу ярким квадратом, играл на вымытых стенах, ласкал старый стол с вырезанным корабликом. Воздух пах мокрым деревом, чистотой и… умиротворением.

- Красиво, - прошептал Ярик.
- Да, - согласилась я, обнимая его. – Вот теперь это по-настоящему наш дом.

Мы сели на лавку, и Ярик, положив голову мне на колени, смотрел, как пылинки танцуют в столбе вечернего солнца.