Горькая крынка

Горькая крынка

Не так важно, решил Рерир, добавлять сто граммов ненависти или двести. Если всё удастся, вкусовая составляющая раскроется даже с маленькой каплей эмоционального тоника, а если допустить ошибку в первоначальных расчётах, то не поможет и литр добавки.

Рерир исполнял роль придворного алхимика, и не только разбирался в чудодейственных снадобьях, — гормональных настойках, оздоровительных микстурах и других всевозможных напитках, — но и сам любил составлять новые формулы. Этому он посвятил последние пять лет своей жизни, с того самого дня, как отроком покинул отчий дом и освоивши вытяжку эмоциональных экстрактов, отправился на поиски божественного рецепта.

Рецепта он, впрочем, так и не нашёл, но сумел хорошо зарекомендовать себя в нашем славном королевстве, пока развлекал знать на попойках и отпаивал бутельёров на обочинах; благодаря рекомендациям первых, ему удалось окрылиться до августейших высот, а при помощи вторых, его авторитетным крылышкам ничего не угрожало.

Сейчас Рерир занимается тем, чем занимается всегда — пытается приготовить новый напиток. На этот раз по случаю свадьбы Его Величества. Сиживая за заставленным колбами столом из чёрного дерева, он перебирал на солнечном свету выцветшие листы фолиантов, выписывая интересные формулы и оригинальные ингредиенты.

Хвост кобры, жало скорпиона, яд мобонюка, разбавленный равной долей жгучего тоника ненависти или пикантной гранулой амура — всё это способно впечатлить самых взыскательных выпивох, но совершенно не подходит, когда речь идёт об искушённых августейших особах. Им подавай что-нибудь неожиданное. Что-нибудь по-настоящему оригинальное.

Слив очередной неудачный напиток в сточную трубку, Рерир вызвал слугу. Этот добрый малый, — чьё имя никто не мог запомнить, поэтому все называли его Помощник, — уже не молодой, но ещё не старый, служил ещё предыдущему придворному алхимику, пока его не повесили, — что угрожало и самому Рериру в случае неудачи — и в некотором роде разбирался в приготовлении напитков. Впрочем, скорее дегустируя их, нежели разрабатывая. Он всегда находился под градусом, с красным носом и заплетающимся языком, но свои обязанности выполнял усердно и знал, как добиться расположения господина.

— Чего изволите? — спросил Помощник.

Как обычно, он явился с подносом (одно из правил хорошего слуги — всегда являться с подносом), делая неопределённый жест головой, что могло означать поклон, а могло намекать на то, что Помощник с самого утра лакает со сточной трубки.

— Тоников неси, да побольше. — огрызнулся Рерир.

— Тоников нет.

— Тогда гранул.

— Гранул тоже нет. Вы забрали последние вчера вечером.

— Принеси тогда хоть что-нибудь!

— Вот. — поставил поднос на стол Помощник.

— И что это?

— Кувшин. Насколько я могу судить, там молоко. Принесли сегодня утром. Велели передать незамедлительно, но памятуя, что вы просили не беспокоить, я взял на себя смелость сделать это позже.

Рерир сделал глоток. Молоко оказалось прохладным, оставляющим неопределённое, но довольно приятное послевкусие. Явно не мёд — и на корицу не похоже. Впрочем, — размышлял алхимик, — есть в этом нечто от того и от другого.

Пытаясь разгадать вкус, Рерир сам не заметил, как опорожнил кувшинчик.

— Необычно, не так ли? — спросил Помощник.

— Пил, собака!

— А как иначе? — непритворно удивился верный дегустатор. — Оно могло быть отравлено. Я должен был вас защитить.

— Защитил. Молодец. А теперь, дрянь заборная, отвечай: кто принёс кувшин?!

— Да та доярочка из Нижнего. Помните её?

Рерир помнил её и ту ночь, что они делили вместе на сеновале. Ему срочно потребовался экстракт тяжёлой работы, — а доярки в этом деле хоть куда, ведь им приходится вставать с первыми петухами, — слово за словом, а дальше, как в тумане.

И где-то в этом тумане затерялось её имя. Святые угодники, да как её звали? Лесиль, Лелиль, Лемин?..

— Узнаёшь её в лицо? — спустя несколько вздохов спросил Рерир.

— Узнаю.

Рерир достал из стола надушенную бумагу, одну из тех, что являет собой образчик любовного письма самого возвышенного характера, с пропущенной строкой для имени — бумагу, какую можно найти у любого светского кавалера. И передав её Помощнику, наказал вручить доярке лично в руки, как можно скорее, добавив к прочему, что идти в Нижний, следует через поля, а не через трактир, потому что, если он, Рерир, застанет своего верного дегустатора в неподобающем месте, высечет, как непослушного кобеля.

Помощник понял. И сделав привычный жест головой, удалился.

Через неполные полчаса Люмин (так в действительности звали доярку), — девушку склонную к полноте, с белой косой и россыпью веснушек на лице — получила письмо. Будучи особой не только впечатлительной, но и простодушной, она трактовала ответ от Рерира как подтверждение всех тех обещаний, какие он обильно расточал на сеновале. Завязывая тонкий поясок платья, она уже не сомневалась, что станет настоящей госпожой, и готовилась к визиту возлюбленного кружась перед треснутым зеркальцем на зависть сёстрам, чьи кавалеры не имели привычки присылать писем, да и объявлять после ночи тоже. Это последнее очень льстило Люмин, возвышая её в глазах сестёр. Упиваясь своим превосходством над ними, она готовилась встречать ненаглядного с распростёртыми объятиями.

В отличие от сестёр, матушка Люмин относилась к визиту господина (как в доме именовался Рерир) куда более благосклонно. Ей не только хотелось выдать дочь замуж, но и сделать это выгодно для своей семьи.

Поэтому, когда за окном показался экипаж с четырёхлистным клевером — знаком алхимика на дверце, матушка Люмин первой выбежала навстречу, помогая дорогому гостю сойти с подножки.

— Милости просим! — приветствовала она, подхватывая ошарашенного Рерира под локоть. — Проходите. Хотите настойки? Квасу? Может молочку?

— Молочку. — деловито ответил алхимик. — Да побольше.

Он встретился с ней в дверях, пытаясь прочесть за быстрыми хлопками ресниц, за мельтешащим взглядом, причины матушкиного поведения. Верхних жители Нижнего не сильно жаловали. До распрей, конечно, не доходило, но поить молоком — дело неслыханное.