Горькая трава

Глава 1 Перед завтраком

Я проснулся на заре. Утренний холод пытался пробраться под медвежью шкуру, но смог коснуться только носа и левой щеки. Мех добытого прошлой зимой зверя мог согреть и лютой зимой, что уж ему поздний сентябрь.

Только вот нежиться дальше нельзя. На корне языка проступила горечь… Медленно, словно потягиваясь в полусне, я дотянулся правой рукой до ножа, а левой нащупал мешочек с заговоренной солью. Место, где я заночевал, оказалось недобрым.

Воздух стоял неподвижный, густой, будто болотная муть. Птицы не пели, и даже комары, докучавшие мне с вечера, куда-то попрятались. Лес замер в неестественной тишине, словно притаился, затаив дыхание. А горечь на языке лишь нарастала, верный знак присутствия Навьего — того, что из иного мира, что не должно бродить среди живых при свете дня.

Я приоткрыл веки, не двигаясь, сканируя взглядом поляну. Роса на паутинках у земли лежала ровным серебряным ковром. Но в десяти шагах от моего логова, там, где тень от старой ольхи была особенно густой, узор инея был смазан, будто по нему кто-то невидимый прошелся. И воздух над этим местом колыхался, как над раскаленными камнями.

Лесовик? Нет, что-то иное, более цепкое и холодное. Да и не делал я ничего такого, чтобы лесовика разозлить, а сам этот дух нападать не станет.

Пахнуло прелью, мокрым камнем и старой, запекшейся кровью. Горечь во рту стала такой сильной, что аж скулы свело.

Существо медпенно проявлялось, будто проступая сквозь дымку. Ростом с подростка, худое, до костей, серое, словно вытесанное из могильного плитняка. Длинные, волочащиеся по земле руки с когтями-серпами. Лица не было — лишь впадина, в которой тускло тлели две ямочки, словно угольки в пепле. Похожель. Дух, что тянет жизненную силу из спящих, оставляя их наутро вялыми и больными, а если повезет меньше — и вовсе бездыханными.

Оно скользнуло бесшумно, направляясь ко мне, привлеченное теплом живого тела. Его тонкие пальцы с сухим шелестом, словно опавшие листья, потянулись к моей груди, к самому сердцу.

Время тянуться кончилось.

Я рванулся с места, не вставая, с силой швырнув левой рукой щепотку заговоренной соли прямо в серую тварь. Белые крупинки, заряженные силой солнца и железной воли, ударили в нее, как картечь.

Раздался не крик, а короткий, сухой хрип, будто лопнул пузырь с гнилью. Похожель отшатнулась, и на ее серой шкуре, куда попала соль, выступили черные, дымящиеся пятна. Тлеющие глазки вспыхнули яростным багровым светом. Тварь не ждала, что я нарушу ее тихую трапезу.

Она ринулась на меня уже по-настоящему, стремительно и беззвучно, рассекая воздух когтями. Я откатился в сторону, чувствуя, как ветер от ее взмаха овевает мое лицо. Нож в моей руке был хорош против плоти и крови, но против сущности из глины и тлена он был почти бесполезен. Нужно было оружие иного рода.

Отскакивая к кострищу, я правой рукой черпнул горсть холодного пепла, левой — снова схватил мешочек с солью.

— Не водой связаны, не землей скреплены, а словом да силой волевой! — выкрикнул я, не столько заклинание, сколько собирая в кулак собственную волю, свой дух, чтобы противостоять духу чуждому.

Похожель, оправившись, сделала новый выпад. Я швырнул ей в «лицо» горсть пепла. Пепел — прах угасшего огня, память о тепле и жизни. Для существа, питающегося холодом и сном, он был как раскаленное железо. Она зашипела, отступая, ее очертания поплыли, стали менее четкими.

Но этого было мало. Чтобы прогнать ее надолго, а лучше — навсегда, нужен был огонь. Настоящий, живой. А костер потух.

Между стволов берез, на краю поляны, я заметил знакомый рыжий цвет. Чертополох. Колючий страж леса, растение с сильной обережной силой. И план сложился в голове мгновенно.

Я рванулся к кусту, чувствуя, как Похожель, опомнившись, несется за мной по пятам. Ее холодное дыхание уже обжигало спину. Дотянувшись до чертополоха, я, не медля, срезал ножом несколько колючих головок, обжигая пальцы, и сунул их за пазуху. Затем, развернувшись к преследователю, я высыпал перед собой на траву оставшуюся соль сплошной линией.

— Солью ограждаюсь, волей запираюсь! Не жить тебе за чертой сей, не владеть над душой моей!

Серая тварь наткнулась на невидимую преграду. Она металась вдоль соляной линии, не в силах ее переступить, шипя и хрипя от ярости. Ее тонкие руки тянулись ко мне через барьер, но когти лишь бессильно цепляли воздух в паре ладоней от моего лица.

Эта пауза мне и была нужна. Я упал на колени перед остывшим костровищем, высыпал в ладони трут и несколько сухих сосновых иголок, что всегда носил с собой в сухой берестяной коробочке. Поверх — колючки чертополоха.

— Дремавший, проснись, силой Навьей зарядись! — прошептал я, впиваясь взглядом в горстку трута. Это было не просто прошение к духу огня. Это был приказ, подкрепленный моей собственной внутренней силой, жаром, что копился в груди. Я чувствовал, как он вытекает из меня, концентрируясь в ладонях. Воздух вокруг них задрожал от жара.

Искра. Вторая. Трут затлел. Я дунул, вкладывая в дыхание все ту же волю, всю свою жажду жизни, противостоящую мертвящему холоду Нави. Тлеющий уголек вспыхнул ярким огоньком. Пламя охватило иголки, затрещало по сухому чертополоху, впитывая его обережную силу.

Я швырнул маленький, но яростно горящий комочек прямо в Похожель.

Она не успела отпрянуть. Огонь, заряженный моей волей и силой чертополоха, впился в ее серую сущность не просто пламенем, а чистым светом. Раздался звук, похожий на лопнувший лед. Тварь замерцала, распадаясь на глазах, ее очертания поплыли, превращаясь в клубящийся серый туман. Тлеющие глазки погасли. От нее осталось лишь пятно гнили на траве да запах гари и тлена, который быстро развеялся утренним ветерком.

Тишина сменилась привычным шумом леса: запела где-то зарянка, прожужжала пролетающая пчела. Горечь наконец ушла с языка.

Я тяжело дышал, опустившись на колени. Руки дрожали от напряжения. Сжечь немного своей силы, чтобы разжечь настоящий огонь, — цена была немалая. Но я был жив.