Горькая трава

Глава 3. Подгоренки

Дорога пошла под уклон, в низину, где воздух стал влажным и плотным, пахнущим прелым листом и дымом — не горьким, ведовским, а приятным, печным, человеческим. Вскоре показались и сами Подгоренки. Деревня раскинулась по склону холма, будто прижавшись к земле в надежде укрыться от беды. Избы, вперемешку с темными, покосившимися амбарами, стояли нестройно, некоторые — с заколоченными окнами, словно вымершие глазницы. Огороды были убраны, но скупо, будто земля отдала свой урожай нехотя, скрепя сердце. Над крышами висела тонкая, серая дымка, но даже она не могла скрыть ощущения упадка, витавшего в воздухе, тяжелого, как намокшая шерсть.

Я придержал Буяна на краю деревни, давая себе время осмотреться. Не только глазами, а всем нутром. Горечи на языке не было, лишь легкая тяжесть, словно от предгрозового воздуха. Но что-то было. Какая-то недосказанность, неестественная тишина, неприсущая живому месту. Слышен был лай собаки, да крик петуха, но не слышно было гомона детворы, перекликающихся баб, стука топоров — той самой жизни, что бьет ключом даже в беднейшей деревне.

Проехав мимо пары изб, я увидел мужиков, копошившихся возле большой повозки с поломанным колесом. Они угрюмо, без обычного для деревенских любопытства, покосились на меня, на мой посох и торбу. Незнакомого человека, да еще и с виду не простого, в таких местах встречают либо с надеждой, либо со страхом. Здесь был явный страх, смешанный с подозрением.

— Мир дому вашему, — обратился я к ним, останавливая Буяна. — Не подскажете, где тут у вас старосту найти можно? Или к кому по людским делам обратиться?

Мужики переглянулись. Один, потолще и постарше, с седой щетиной, вытер ладонь о портки и буркнул:

— Староста наш, Аким, изба крайняя, с коньком резным. А по каким таким делам?

— По дорожным. Да по нужде крестьянской, — ответил я уклончиво. — Сказывали, в ваших краях скот мрет да урожай худой. Может, советом помочь смогу.

В глазах мужика мелькнула искорка интереса, но он тут же потупился.

— Некогда нам, дела... — пробормотал он и снова нагнулся к колесу, давая понять, что разговор окончен.

Я не стал настаивать. Чужая беда — что чужая баня: пока не войдешь, не поймешь, насколько пареной. Нашел указанную избу. Она была чуть побольше других, с высоким, украшенным затейливой резьбой коньком на крыше, но и она выглядела обветшалой. Во дворе сушились на тыне пустые березовые туеса — верный знак, что хозяин запасался березовым соком по весне, а значит, дело свое знал.

Вышел ко мне сам Аким — мужчина лет пятидесяти, с умными, уставшими глазами и жилистыми руками. Выслушал мое краткое повествование о встрече со Степаном и о моей догадке, что беды их могут иметь не только земную причину.

— Ведун... — протянул он, обводя взглядом свою небогатую усадьбу. — Слыхали мы, конечно. Да только чем ты поможешь? Зерно из воздуха не сделаешь, корову из мертвых не поднимешь. А денег у нас, прости, на волхованья нет.

— Я не за деньги, — покачал я головой. — И не волхвовать пришел, а понять. Иногда беда, как болезнь, имеет корень. Вырвешь корень — и хворь уходит. Позволь переночевать, оглядеться. А там — видно будет. За ночлег и ужин расплачусь тем, что имею.

Я потряс своей торбой, откуда донесся пряный запах сушеных трав. Аким почесал затылок.

— Ладно. Место в горнице найдется. А насчет платы... — он вздохнул. — Есть у нас одна беда. Мальчонка один, Лукашем звать. Сирота. С тех пор как родители его от лихорадки умерли, сам не свой стал. Тощим стал, как щепка, молчит целыми днями, а по ночам вскрикивает, чудится ему что-то. Бьется, как рыба об лед, работу любую делает, лишь бы кусок хлеба дать, а люди сторонятся, боятся, что порча какая на нем. Может, травкой какой его подлечишь, чтобы успокоить…

— Погляжу, — пообещал я. — Сперва деревню оглядеть надо. И родник ваш, откуда воду берете.

Староста кивнул, но в глазах его читалась скорее покорность судьбе, чем надежда. Он показал, где привязать Буяна, и ввел меня в избу.

Горница была просторной, но полупустой. Пахло дымом, кислым тестом и сушеными яблоками. В красном углу темнели старые, потемневшие от времени иконы. Хозяйка, женщина с усталым, но добрым лицом, молча поставила на стол краюху ржаного хлеба, миску с кислыми щами и глиняный кувшин с квасом. Пища была простой, скудной, но приготовленной с привычной заботой.

Пока я ужинал, Аким рассказал, что творится в деревне. Не просто неурожай. Молоко у коров горкло на второй день. Куры несли яйца с кровавыми пятнами. А на прошлой неделе пропал мальчишка, Петька, пошел по грибы да в лесу и сгинул. Искали всем миром — ни следа.

— И с этим вашим Лукашем что? — спросил я, отодвигая пустую миску.

— А с ним... Словно тень стал. Глаза горят, а сам прозрачный. Работает, не покладая рук, на огороде, дрова колет — все один. А по ночам... Соседка слышала, он в голос кричит: «Отстань!». А в горнице никого нет.

Староста переглянулся с женой, вздохнул, переложил без надобности что-то с полки на полку и другим тоном добавил:

— Говорят, он смерть родителей на себя накликал, вот она к нему и привязалась.

«Не смерть, — подумал я, доедая хлеб. — Не смерть привязалась». То, что тянется к тем, кто видит Навьий мир, куда страшнее.

После ужина я вышел, делая вид, что разминаю ноги. На деле же — слушал и смотрел. Деревня затихала рано. Огоньки в окнах гаснили один за другим. И снова — эта давящая тишина, не живой покой, а мертвое оцепенение.

Возле самого дальнего дома, у края деревни, я увидел его. Парнишка лет шестнадцати, худой до того, что кости, казалось, проткнут кожу. Он с неистовой, отчаянной силой рубил огромную плаху колуном. Рубаха на нем промокла от пота и прилипла к впалой груди. Каждый удар был резким, точным, будто он рубил не дерево, а невидимого врага. Но не это привлекло мое внимание. Вокруг него, в сумеречном воздухе, колыхался едва заметный глазу туман — холодный, сиротский, пахнущий одиночеством и страхом. Это был не физический морок, а след его душевной муки, его дара, который, не находя выхода, травил его изнутри.