Горькая трава

Глава 4. Следы ведут в кузню

— Чей это дом? — спросил я у Лукаша.

— Кузнеца Онисима, — ответил парень. — Он... он странный. Редко с кем водится. Но он не плохой, я ему раньше иногда помогал в кузне, когда у него работы много было.

Кузнец. Человек, работающий с огнем и железом, стихиями, сильными против нечисти. И в то же время – ремесленник, чей дом всегда полон чужих людей и сплетен. Идеальное прикрытие. А если с колдовством связался, то честный труд ужо не так и нужен.

— А теперь что, заказов нет? Кузнец в этих краях без работы редко остается.

— Раньше у него всегда много работы было, бывало и ночью кузню не тушил. А в этот год не так, не хотят люди к нам в Подгоренки ехать, боятся.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как горечь на языке становится чуть явственнее. — После обеда зайдем в кузницу, нужно кое-что спросить о железе. И вот что, пострел. Нам твои односельчане за помощь в основном харчей надавали. Ты бери-ка все это да неси к себе домой.

— Но… Но ведь это они тебя благодарили, я только смотрел, — парень, несмотря на голод, стеснялся принимать дар.

— Меня у старосты уже щи ждут и каша с салом, — усмехнулся я в ответ, — с утра еще с ним уговорено. Так что бери, не сомневайся. Поешь нормально, а через пару часов подходи сюда, если вправду учиться хочешь. И смотри в оба. Запоминай все. Сейчас только начинается настоящая работа.

В доме Акима меня встретили уже поприветливее. Старосте уже рассказали, что я понаходил в крестьянских усадьбах. Но и тревоги в глазах у мужика прибавилось. Раньше, может, думал на неудачливость, а теперь точно знает, что порчу на его людей наводят.

Ничего конкретного я ему пока не сказал, где корень бед, еще мне самому неведомо. Отобедал тем, что хозяйка подала. В этот раз к щам и каше добавилось сало и яичница, видно, что отношение ко мне поменялось.

Поблагодарив за вкусную стряпню, пошел дальше искать, откуда черное ведовство происходит. Вскоре я уже входил в широкие, открытые настежь ворота кузницы. Воздух здесь был иным – густым, горячим, пропахшим дымом, углем и раскаленным металлом. Этот знакомый, честный запах труда был словно глотком свежего ветра после удушливой атмосферы деревни. Из полумрака строения доносился мерный, звенящий стук – «дзынь-удар, дзынь-удар». Сперва я подумал, что это работает сам кузнец, но, войдя внутрь, увидел иную картину.

У наковальни стоял Онисим – мужчина лет сорока, с могучей грудью и руками, покрытыми старыми ожогами и шрамами. Но он не бил молотом. Он лишь ловко поворачивал в щипцах длинную полосу раскаленного докрасна железа, а удары наносил... Лукаш. Парень, сняв рубаху и обнажив торс, с неожиданной сноровкой орудовал тяжелым кузнечным молотом. Каждый его удар был точным и выверенным, по знаку Онисима. На его худом, но уже прорисованном мышцами теле выступал пот, но дыхание оставалось ровным. Видно было, что работа эта ему знакома и не в тягость.

Онисим, заметив нас, жестом остановил Лукаша и кивком указал ему опустить заготовку в бочку с водой. Шипение и клубы пара окутали их.

— Кого несет? — глухим, прокуренным голосом спросил кузнец, испытующе глядя на меня. Взгляд его был умным и настороженным.
— Мироном звать. Ведун. Лукаш меня знает, — я кивнул на парня, который, смутившись, поспешил надеть рубаху. — Вместе ищем причину бед, что на деревню свалились.

— Беды от голода и болезней, а не от духов и нечисти, — проворчал Онисим, откладывая щипцы. Но в его глазах читалось не отрицание, а скорее усталость. — И какое дело ведуну до нашей деревни?

— Дело в том, что голод и болезни эти — неестественные, — шагнул я ближе, чувствуя все ту же слабую, но назойливую горечь. Она исходила не от самого кузнеца, а как бы от стен, от углов. — Кто-то насылает порчу. Мы уже нашли и «куклу» в роднике, и белену в хлевах.

Я вытащил из торбы мешочек с нейтрализованной свинцовой фигуркой. Онисим взглянул на нее, и его лицо дрогнуло. Он не стал креститься или отплевываться, как сделал бы суеверный человек. Он изучающе посмотрел на свинец, потом на меня.

— Гадость, — коротко бросил он. — Но ко мне какое дело? Я железо кую. От железа вся нечисть бежит, сам знаешь.

«Сам знаешь». Интересный оборот. Он говорил со мной не как с шарлатаном, а как с человеком, понимающим суть вещей.

— Железо — сила добрая, — согласился я. — Но его можно осквернить. Им можно сделать вещь, что будет служить злу. Или... на нем можно оставить след.

Я обошел кузницу внимательным взглядом. Горн, пылающий жарким пламенем. Меха, сшитые из прочной кожи. Наковальня, испещренная следами тысяч ударов. На стенах висели готовые изделия: серпы, косы, подковы, топоры. И все же... Мое внимание привлек угол, заваленный старым, поломанным железным хламом. Оттуда и тянуло той самой холодной, чужеродной скверной. Я подошел ближе.

— Что там? — спросил Онисим, насторожившись.

Среди ржавых обручей, сломанных лемехов и прочего металлолома лежала необычная поделка. Тонкие железные прутья, скрученные в замысловатый узел, напоминающий засохшие ветки терновника.

— Дай-ка глянуть, — сказал я и, несмотря на недовольство кузнеца, поднял поделку. На ощупь она была холодной.
— Это твоя работа, кузнец? — спросил я, положив найденное на наковальню. Железо должно было быть теплым от близости горна, но оно обжигало пальцы зимним холодом. — Или это тебе принесли?

— Делал я, хотя железо готовое приносили, — Онисим помрачнел, взяв и снова бросив железку. — Дюжину таких сковал. Эта порченая, не вышла.

Видно было, что собственная работа кузнецу не нравится.
— Сказывали, на счастье, для оберегов штуки. Заказывали скрутить особым манером, не всякий так скует. Платили исправно. Только… — он с силой плюнул в угол. — Не шла мне та работа. Если бы плату вперед не взял, то и вернул бы. Металл ломался, хороший уголь дымил, хоть и сухой… Я уж думал, руки разучились, еле вымучил ту дюжину. Ну а эту спортил, пережег металл, уже не выправить. Думал вернуть, да часть денег отдать за неудачу, но заказчик доволен остался, а эту сказал, мол, себе оставь, может, металл на что сгодится…