Горькая трава

Глава 5. Ведовская работа

Онисим, поддерживая Пелагею, тяжело вздохнул и повел нас в горницу. Женщина, хоть и ослабленная, двигалась уже тверже, и в глазах ее светилась новая надежда. Кузнец достал из запечного тайника кожаный кошель и вытряхнул на стол несколько монет.

— Знаешь, ведун, — начал он, — мужик он был ни приметный, ни видный. Роста среднего, телом худощав, одет как все, в серый кафтан. Лицо... обычное. Ни шрамов, ни родимых пятен. Запомнить нечего. Говорил тихо, без надсадности, взгляд в сторону отводил, будто стеснялся. Представился Семеном, купцом из-под города, мол, новый товар для лавки затеял — обереги такие, городские, модные.

— А голос? — спросил я, беря в руки монеты. Они были обычными, медными, чеканки прошлых лет, без следов магии. Платил настоящим, не фальшей. Осторожный.
— Голос... ровный такой, без сучка без задоринки. Словно не человек говорил, а вода с горы текла. Монотонный.

— Сам забирал?
— Все двенадцать штук сам и забрал. Приехал на простой телеге, один, без возницы. Сложил аккуратно в солому, расплатился и укатил. Больше я его не видел.

Я перебирал монеты, чувствуя легкое разочарование. Портрет вырисовывался слишком размытый. Тертый калач, умеющий растворяться в толпе.

— А может, он все же не один приезжал? — тихо, почти робко, вставила Пелагея. Мы обернулись к ней. — Я... я тогда из окошка глядела. Он уезжал, а на краю леса, у старой березы, кто-то стоял. В плаще с капюшоном, лицо не разглядеть. И показалось мне... будто тот человек в плаще рукой ему какой-то знак подал. Непонятный. Вот так. — Она скрестила два пальца на одной руке.

Вот оно. Малая, но важная деталь. Сообщник. И знак, возможно, опознавательный для своих. Это меняло дело. Колдун редко работает в одиночку, у него есть круг или хотя бы ученик.

— Спасибо, Пелагея, — кивнул я ей. — Это может пригодиться.

Я отдал монеты обратно Онисиму.
— Деньги чистые. Береги жену, корми ее получше, на печи пусть денек-другой поваляется, силы копит. А нам с тобой, ученик, — я повернулся к Лукашу, — пора за работу. Деревню до конца очистить надо, пока мы здесь. А уж потом... потом видно будет. Надо в город съездить, этого «купца» поискать.

Мы вышли из кузницы. Солнце уже клонилось к западу, отбрасывая длинные тени. Предстояло обойти еще несколько дворов.

Следующей была изба вдовы Маланьи, женщины лет шестидесяти, сухой и жилистой, как корень старого дуба. Она встретила нас на пороге с метлой в руках, но не для очистки, а будто для обороны.
— Чего надо? — буркнула она, косясь на мою торбу. — Колдовать пришел? У меня и своих хворей хватает, без твоих наговоров.

— Не колдовать, бабка Маланья, а помочь, — сказал Лукаш, опередив меня. Его голос звучал увереннее. — Мы у тети Матрены белену из щели вынули, у Степаниды кости из-под порога. У вас, может, тоже что неладное есть.

Старуха нахмурилась, но отступила от двери, пропуская нас. Изба была бедной, но чистой, пахло сушеными травами и печеным хлебом. Пока я осматривал красный угол, Лукаш, наученный горьким опытом, сразу пошел к порогу и печи.

— Мирон, — позвал он, указывая под полати. — Тут что-то...

Я нагнулся. В темноте, среди всякой рухляди, тускло блестела еще одна свинцовая «кукла», похожая на ту, что была в роднике, но меньше. Рядом валялся разбитый горшок.

— Это от живота, наверное, у меня, — мрачно сказала Маланья. — Третий день скручивает, ничего в горло не лезет.

Мы сожгли куклу на углях из ее же печи, окурили избу полынью. Я дал ей пучок сушеной мяты и ромашки.
— Заваривай, пей понемногу. И домового не гневи — горшок разбитый не валяй, а закопай за околицей, как положено. Он обижается, тогда в доме и болезни задерживаются.

Маланья, уже без прежней суровости, кивнула и даже сунула Лукашу в руку лепешку, приговаривая: «На, пострел, подкрепись, видать, небось, бегаешь целый день голодный».

Следующий двор был зажиточнее. Хозяин, злой на вид мужик по имени Архип, встретил нас с явным недоверием.
— Шарлатаны, — проворчал он. — Беды от бога, а не от порчи. Убирайтесь.

Но его жена, молодая еще женщина с испуганными глазами, тихо умолила его: «Пусти, Архип, посмотрят хоть... корова ведь дохнет...»

Архип с неохотой впустил нас в хлев. Корова и впрямь стояла понурая, почти не жевала. Лукаш, осматривая стойло, нашел забитый в косяк старый, ржавый серп, острием внутрь — верный знак падежа на скот.

— Видишь, — сказал я ему, пока мы выдергивали серп. — Зло любит прятаться в самых простых вещах. В том, на что глаз замылился и не смотрит. Не ищи всегда сложного. Иной раз ответ на поверхности.

Когда мы сожгли серп и прочитали над коровой заговор, буренка, стоявшая до того неподвижно, замычала и потянулась к сену. Архип не сказал нам спасибо, но кивок его был красноречивее любых слов. Жена же засуетилась собирая, чего-то в узелок.

— Не беспокойся хозяюшка, сами пришли, платы не требуем, — остановил я ее, — разве что краюху хлеба да кусок сыра дай за спасибо.

К тому времени животы у нас напоминали о себе настойчивым урчанием. Мы присели на завалинке у крайней избы. Лукаш достал лепешку от Маланьи, а я из торбы — краюху хлеба, кусок сала, луковицу и только что полученный твердый сыр. Простая крестьянская еда, но после наших трудов она казалась царской.

Перед тем как есть, я отломил по крошке от хлеба и сыра и бросил через левое плечо.
— Хлебу-соли — честь и место, домовому-братцу — доля честная. Не во гнев, на здоровье.

Лукаш смотрел и повторял мои движения. Потом мы ели молча, слушая, как вечерний ветер шелестит сухими стеблями крапивы у забора.

— Запомни, чадо, — сказал я, доедая последний кусок. — Еда — это тоже дар земли и неба. Относись к ней с уважением. И никогда не садись за стол в злобе или с дурными мыслями — пища впитает их и отравит тебя изнутри.

Последним в нашем списке был дом большого семейства Мироновых — деда Григория, его сыновей с женами и кучей ребятишек. Дом был большим, шумным, но в самой его сердцевине я почувствовал неладное — не злобу, а тяжелую, обиженную печаль.