Горький МЁд

Глава 1. Дыхание родных гор

Автобус закладывает крутой вираж, взбираясь по серпантину всё выше, и Амина чувствует, как сердце замирает где-то под горлом — не от страха перед пропастью, разверзшейся за пыльным окном, а от странного, щемящего чувства. Возвращение.

Пять лет в Махачкале — университет, общежитие, шумные аудитории, запахи типографской краски в библиотеке, — всё это словно отодвигается куда-то в сторону, становится плоским и неважным. Здесь, в горах, воздух другой. Он проникает в салон даже сквозь закрытые форточки: сухой, прогретый июньским солнцем, настоянный на чабреце и полыни, и от этого знакомого с детства аромата у Амины почему-то начинает щипать в носу.

— Приехали, студентка, просыпайся, — хрипло бросает водитель, пожилой аварец в выцветшей кепке. — Дальше я не иду, тебе в гору.

Она кивает, хватает сумку — тяжелую, набитую книгами и городскими подарками, — и выходит на обочину. Автобус, пыхнув соляркой, уползает дальше, в соседний район, а Амина остается стоять на развилке, над обрывом, глядя на раскинувшийся внизу аул.

Отсюда, с высоты, он кажется игрушечным: плоские крыши саклей, лепящихся друг к другу, словно ласточкины гнезда на скале, серебристая лента реки, сереющие квадраты вспаханных полей на террасах. Где-то там, в лабиринте каменных улочек, стоит отцовский дом — тот самый, что снился ей душными махачкалинскими ночами, когда за окном общежития грохотал трамвай и соседки-студентки до полуночи спорили о поэзии Расула Гамзатова.

Амина поправляет сползающий с плеча платок, одергивает подол длинной юбки. В городе она носила джинсы и футболки, как все, но здесь… Здесь другие законы. Она чувствует это кожей — невидимую границу, которую пересекает, делая первый шаг вниз по каменистой тропе. Студентка-филолог, отличница, любимица профессоров — всё это остается за спиной. Здесь она просто Амина, дочь Омара и Патимат, младшая сестра Магомеда-Али. И здесь никто не спросит у нее, что она думает о фонетике аварского языка или о метафорах в поэзии Туманяна. Здесь спросят другое. И ответ должен быть правильным.

Тропа петляет между скалистыми выступами. Амина идет быстро, привычно огибая острые камни (тело помнит эти тропы лучше, чем разум), и с каждым шагом городская тревога отступает, сменяясь чем-то другим — густым, вязким, как горный мед. Дом. Она возвращается домой. Но почему тогда так сжимается сердце?

Солнце уже клонится к западу, когда она минует околицу. Крайние дома встречают ее любопытными взглядами из-за занавесок: женщины выходят на плоские крыши развешивать белье, старики сидят на завалинках, перебирая четки, и каждая фигура, каждая тень кажется Амине знакомой до боли. Вот тут жила тетя Заза, умершая прошлой зимой от воспаления легких. Вот тут, у родника, они с подругами играли в дочки-матери. Вот тут, на этом самом камне, она разбила коленку в шесть лет, и старший брат — тогда еще веселый, не ожесточившийся — нес ее до дома на закорках, шепча какие-то глупые утешения.

Воспоминания накатывают волнами, и она не сразу замечает, что почти бежит. Тяжелая сумка бьет по бедру, платок окончательно сползает на плечи, но Амина уже видит родную калитку — высокую, деревянную, с вырезанным на притолоке оберегом.

— Вернулась, — произносит она одними губами. — Я вернулась.

---

Мать встречает ее на пороге.

— Амина, джаным, солнышко мое! — Патимат всплескивает руками, и лицо ее — такое родное, в сеточке морщин, с добрыми карими глазами — озаряется счастливой улыбкой. — Хвала Всевышнему, добралась!

Она прижимает дочь к груди, и Амина, уткнувшись носом в материнский платок, пахнущий молоком и дымом очага, вдруг чувствует себя маленькой девочкой. Все страхи, все сомнения последних месяцев, всё напряжение сессии и долгой дороги — всё отступает перед этим родным теплом.

— Проходи, проходи скорее, — хлопочет мать, подталкивая ее в дом. — Отец скоро вернется с поля. Магомед-Али тоже дома, отдыхает после дежурства.

При упоминании брата Амина невольно напрягается. Магомед-Али работает участковым в соседнем районе, и в их семье он давно уже занял место второго после отца. Место того, чье слово — закон. Того, кто следит за соблюдением обычаев. Того, кто никогда не улыбается.

Дом встречает ее знакомым полумраком, прохладой толстых каменных стен и запахом свежеиспеченного чуду. Амина снимает обувь в прихожей и проходит в гостиную — самую большую комнату с низким потолком, устланную коврами ручной работы. На стенах — портреты предков: суровые бородатые мужчины в папахах, женщины в старинных платках. И в красном углу, под стеклом, — пожелтевшая фотография прадеда, того самого, о котором в семье слагали легенды. Говорили, он мог одним взглядом усмирить кровную вражду.

— Садись, отдохни с дороги, — мать уже несет из кухни медный поднос с чайником. — Сейчас покушаем. Ты похудела-то как! В городе вас там что, не кормят?

— Кормят, мама, просто сессия была сложная. — Амина опускается на подушки, поджимает под себя ноги, и вдруг замечает, что мать как-то постарела за эти полгода. Глубже стали морщины у глаз, серебра прибавилось в волосах. — Как вы тут?

— Живем потихоньку, слава Аллаху, — Патимат разливает чай, и ее лицо на мгновение омрачается какой-то тенью. — Отец всё о тебе беспокоится. Говорит, девушке не пристало так долго в городе одной жить. Университет этот… разве это женское дело — столько учиться?

Амина молча принимает пиалу. Спорить с матерью бесполезно: та лишь повторяет слова отца. А отец… С отцом будет отдельный разговор. Тяжелый.

— Я же на филолога учусь, мама, — тихо говорит она. — Хочу преподавать. Это достойная профессия.

— Достойная, достойная, — кивает мать, но в голосе ее сквозит сомнение. — Только вот люди говорят…

Что говорят люди, Амина не узнает: тяжелые шаги на крыльце заставляют обеих женщин обернуться. В комнату входит Магомед-Али.

Он изменился. Вернее, он меняется каждый раз, когда она приезжает: черты лица становятся резче, взгляд — жестче, плечи — шире. Форма на нем сидит как влитая, подчеркивая военную выправку. От него пахнет табаком и кожей кобуры. Двадцать семь лет, а глядит так, словно прожил уже целую жизнь.