Горький вкус полыни

Глава 11

В доме фарнабского стратига Диофанта Анемаса курился ладан и, несмотря на солнечный день, горели светильники.

Госпожа Динамия, тоненькая и хрупкая, как весенняя веточка, сломанная бурей, лежала на роскошно убранном ложе. Вокруг неё тихо хлопотали слуги. Стратиг сидел в кресле, скорбно склонив голову; рядом с ним, положив руку ему на плечо, стоял Стефан.

Тавра, точно тень замершая у стены, с острой жалостью вглядывалась в его бледное лицо: горестно опущенные уголки рта, глаза тусклые, потерявшие свой обычный блеск, веки воспалённые. Видно было, что Стефан всю ночь оплакивал умершую мать. Её смерть потрясла его несказанно.

В тот день, когда сердце Динамии перестало биться, он возвратился домой после заката. И был пьян. Он долго не мог понять, что ему говорили слуги, и лишь мотал головой, будто пытался избавиться от хмеля, повергшего его разум в оцепенение. Его оставили в покое и позволили ему выспаться.

Пробуждение Стефана было ужасным – он не сразу поверил, что весть о смерти матери это не продолжение его кошмара, а горькая реальность.

Тавре хотелось подойти к Стефану и, прислонив лоб к его плечу, скорбеть вместе с ним. Хотелось гладить его голову. Хотелось хоть немного ослабить его боль своей любовью.

Вряд ли она нашла бы слова выразить то, чем она вся была переполнена, но своими прикосновениями дала бы ему понять, что разделяет его скорбь...

И в это время появилась та, кого Тавра меньше всего ожидала увидеть сейчас в доме стратига.

Прекрасную незнакомку, явившуюся в сопровождении грузного мужчины, в облике которого угадывалась холодная уверенность и властность, звали Фауста Ласкарида.

Тавра с враждебным чувством разглядывала высокую белокурую женщину, чью ослепительную красоту не могли умалить даже тёмные, строгого покроя траурные одежды. Её лицо, отличавшееся снежной белизной, с безукоризненно правильными, точёными чертами, было сравнимо с бессмертным творением античного скульптора. Только чувственный, будто припухший рот напоминал о её вполне человеческой натуре: о необузданной страстности и неудержимом стремлении к плотским удовольствиям.

- Я не нахожу слов для утешения, – громким, неуместным в подобной обстановке голосом начала Фауста, подойдя к скорбящему стратигу и его сыну. – Вас постигло несчастье, но вы же знаете, что не одиноки в своём горе: домину стратигу любили и уважали все жители Фарнабии...

Лицо Фаусты выражало печаль, однако из-под опущенных ресниц рвалось такое неудержимое кокетство, что присутствующие, наблюдавшие за этой сценой, с досадой отводили глаза.

Стефан, на которого были направлены губительные чары Фаусты, благодарил её за соболезнования с холодной вежливостью; стратиг даже не пошевелился и не произнёс ни слова.

Тавру возмутило лицемерное поведение невесты Стефана, которая в скором времени должна была занять место хозяйки дома. Ей хотелось сказать Фаусте что-нибудь язвительное, безжалостное, пусть её потом за это даже строго накажут. Но, посмотрев на убитых горем Стефана и его отца, девушка промолчала.

Приглашённый в дом стратига священник принялся читать прощальную молитву. Нестройный хор тихих голосов подхватил её напевом поминальной песни.

- Я никогда не забуду тебя, моя добрая благородная домина стратига, – беззвучно, одними губами проговорила Тавра, глядя вслед похоронной процессии, которая двинулась из дома через весь город к кладбищу.

Там находилась усыпальница Гестиодоров, из этого древнего знатного рода происходила супруга стратига Диофанта.

Тавра видела, что Фауста ни на шаг не отстаёт от Стефана, стремясь быть к нему как можно ближе.

Ревность мучительно рванула сердце.

В девушке вдруг поднялась бешеная ненависть к сопернице – такая сильная, что она стукнула кулаком по ограде террасы, на которой стояла. Один из прутьев ограды переломился пополам.

В голове у неё всё ещё звучал голос Фаусты; этот ненавистный голос, и взгляд притворщицы, когда она заглядывала Стефану в глаза, стояли теперь между Таврой и прошлым, в котором остались все её смелые мечты. Отныне всё пойдёт не так, всё пойдёт наперекор...

- Тавра, – раздался у неё за спиной печальный голос Ии, которая взяла её за руку, – пойдём выпьем вина. Справим поминки по госпоже Динамии...

Тавра не ответила и не отняла руки. Ия молча повела её на кухню, где уже собралась вся прислуга.

Кухарка Пирея, болтливая румяная толстушка, поставила на стол наскоро приготовленное угощение. Здоровяк Агид, который служил на конюшне, ловко отбил горлышко у замшелой бутылки, и собравшиеся, подняв кубки с вином, добрым словом помянули безвременно ушедшую госпожу Динамию.

Только Тавра будто потеряла всякий интерес к окружающему; она слышала разговоры слуг, но не слушала их.

- Как думаете, свадьбу молодого господина перенесут из-за траура по его матери? Или стратигу это невыгодно? Ведь совет коллегии пентархов уже на носу, – сквозь пелену тумана до Тавры донёсся густой голос Агида.

- Я слышал, у ромеев есть такой закон, который позволяет им не придерживаться скорбных дней при крайней необходимости. К примеру, в случае войны или же выборов высших чиновников, – отозвался Нидим, неряшливый старик, помогавший на кухне.

- Мы можем лишь молиться, чтобы это не оказалось правдой, – печально проговорила густобровая прачка Гилара. И прибавила с громким вздохом: – Сдаётся мне, что с молодой госпожой всем нам будет ой как несладко...

- Может, свадьбу и перенесут на какое-то время, но ведь не отменят же совсем, – высказала своё мнение Ия. – Тут уж как ни крути-ни верти, а от судьбы не уйдёшь. Служили мы домине стратиге – послужим и новой хозяйке...

- Послужить-то послужим. Куда нам деваться? Да только такой благодати, какая была при госпоже Динамии, уже никогда не будет, – хмуро ответил Агид.

И, залпом осушив свой кубок, он прибавил со знанием дела, предупреждая:

- Земляк мой – он в доме у Ласкаридов давно конюхом служит – рассказывал мне, что у госпожи Фаусты норов-то тяжёлый, точь-в-точь как у её отца. Взбалмошная, говорит, девица, капризная да на расправу с нашим братом скорая. Для неё невольники что пыль под ногами...