Горько!

Глава 1. Сапожник без сапог

«Горько!» прокатилось по залу не вовремя.

Положено — после первого тоста, когда гости уже выпили и дозрели.

А эти грянули прямо на церемонии, под «объявляю вас мужем и женой», и жених замер с кольцом в пальцах, будто его внезапно попросили решить уравнение.

Я стояла у колонны, в гарнитуре, с улыбкой, отрепетированной до миллиметра.

— Серёжа, — выдохнула я в микрофон одними губами. — Музыку. На десять секунд раньше. Сейчас.

Серёжа на пульте поймал. Скрипки вступили ровно в тот миг, когда невеста подняла лицо, — и сто двадцать человек выдохнули так, будто это они всё придумали.

Никто из них никогда не узнает, что этот «миг» я собирала четыре месяца. Что скрипки должны были опоздать на полтакта, а не вступить вовремя, — вовремя бьёт мимо, а на полтакта позже бьёт в горло.

Что я лично переставила вон тот стул на восемь сантиметров левее, потому что иначе бабушка жениха не увидела бы внука, а если бабушка не видит внука, бабушка встаёт. А встающая бабушка на церемонии — это уже не свадьба, это эвакуация.

Меня зовут Тася. Я знаю про любовь всё.

Профессионально.

Невеста плакала. Жених плакал. Тёща плакала — но тёща у нас сегодня плакала с шести утра, причём первый раз — оттого, что в январе ей не дали голубей.

— Тамара Львовна, — объясняла я ей на рассвете в третий заход, — голуби в январе — это не голуби. Это замороженные голуби. Это другой жанр.

Тамара Львовна голубей в итоге пережила. Я ей предложила бенгальские огни, и она расцвела, как будто я лично изобрела огонь.

Вот в этом, если честно, вся работа. Не в декоре. Не в цветах.

А в том, чтобы каждый человек на этой свадьбе три секунды чувствовал себя главным. Тёща — что её услышали. Бабушка — что её посадили лучше всех. Жених — что он тут вообще при чём, хотя по опыту жених при чём процентов на двенадцать.

Я люблю свою работу до неприличия. И да, я в курсе, как это звучит в устах женщины, у которой на безымянном пальце живёт только мозоль от планшета.

К первому тосту я переместилась за колонну поближе к кухне — оттуда видно весь зал и простреливается выход официантов.

У меня с собой чемоданчик. В чемоданчике — иголка, нитки, булавки, валидол, пластырь, зарядки на четыре разъёма, влажные салфетки, суперклей, запасные колготки трёх размеров и маленькая бутылка чего покрепче — на всякий случай, мне.

За вечер чемоданчик отработал на пять звёзд. Я подшила оторванный подол свидетельнице за сорок секунд. Приклеила каблук. Развела по разным углам зала двух мужчин, которые двадцать лет не виделись и очень хотели наконец это обсудить кулаками. Перехватила дядю Колю на подходе к микрофону — у дяди Коли был тост, а у тоста дяди Коли была завязка про армию и не было финала, такие тосты я чувствую спинным мозгом и глушу на взлёте.

А потом ведущий объявил первый танец, погасили свет, и я, как полная идиотка, заплакала.

Я плачу на каждой свадьбе. На каждой.

Это, между прочим, единственное, что я делаю непрофессионально — стою за колонной, с чемоданчиком наперевес, и реву, потому что вот эти двое сейчас покачиваются под песню, которую выбирали полночи, и он ей что-то шепчет, и она смеётся.

Ну вот как. Как тут не плакать.

— Девушка, а вы чего тут одна? — нарисовалась рядом подвыпившая тётя в люрексе. Оглядела меня, гарнитуру, чемоданчик. Сделала вывод. — А вы сами-то когда?

Вот он. Вопрос вечера. Вопрос, который мне задают чаще, чем «а где туалет», а «где туалет» спрашивают примерно раз в четыре минуты.

— Я уже, — сказала я ей доверительно. — Я замужем за работой. Медовый месяц проводим в чужих банкетных залах.

Тётя в люрексе посочувствовала и уплыла к столу с салатами. Сочувствие — стандартная реакция. Я давно не обижаюсь. Я правда замужем за работой, и работа, надо сказать, муж хоть куда: не пьёт, не храпит, обожает, когда я делаю таблицы.

К полуночи молодых проводили, гостей развезли, тёщу сдали мужу почти в комплекте, музыкантам выдали конверты, а Серёжу я отпустила с богом и премией. Зал опустел. Остались я, погасшая гирлянда и сто двадцать использованных бокалов, в которых ещё пузырилось чужое счастье.

Я постояла секунду в тишине. Я всегда стою эту секунду. Это мой личный финальный аккорд: смотрю на пустой зал, где четыре часа назад случилась чья-то целая жизнь, и думаю — получилось.

А потом телефон в кармане завибрировал.

«Ну? Поженила?» — Ася.

Ася — моя правая рука, левая рука, голова в те дни, когда моя на ремонте, и совесть наоборот: где я вижу любовь, Ася видит смету и список того, что пойдёт не так. Без неё агентство «Горько!» давно бы утонуло в моём оптимизме.

«Поженила, — напечатала я. — Красиво. Плакала.»

«Ты плакала на своей пятидесятой свадьбе.»

«На пятьдесят первой.»

«Тась. — Три точки появились, пропали, появились снова. — Ты в курсе, что ты сваха со стажем и ни разу невеста? Это уже не ирония. Это диагноз.»

«Спасибо, солнышко. Я тебя тоже люблю.»

«Я серьёзно. Иди домой. Завтра в одиннадцать новые. Жених — дизайнер, невеста — стоматолог, бюджет — скромный, характеры — нет. Спокойной ночи, моя королева чужих хеппи-эндов.»

Я убрала телефон. Королева чужих хеппи-эндов. Ну спасибо, Ася. Высеку на табличке.

Такси я не вызвала — жила в десяти минутах, а мне после свадьбы всегда нужно эти десять минут пройти ногами. Выветрить чужой праздник. Перестать быть Таисией-которая-всё-держит и снова стать просто Тасей, у которой дома кот, недоеденная пачка печенья и ни одного человека, который спросит, как прошло.

Январь хрустел под ногами. Город уже спал. Я шла, считала про себя завтрашних стоматологов с дизайнерами, почти дошла до своего подъезда — и тут из темноты меня взяли за плечо.

Крупная рука. Уверенная. Развернула.

Дальше у меня в голове одновременно случилось две вещи, и обе — громко.