Город имени меня. Часть 1.

Глава 12

Такой ужасающей, тупой, закладывающей уши беспомощности прежде я никогда не испытывала. К ней примешивается обжигающий стыд и разочарование — настолько сильное, что я теряю себя.

Лепечу что-то бессмысленное, быстро встаю и на ватных ногах ухожу, а куда — не вижу.

Где-то на городских задворках страшно гудит ТЭЦ, воет пожарная сирена и истошно матерится женщина. Идеальный саундтрек моего эпичного провала.

Уверена: откинувшись на дощатую спинку, Юра все так же задумчиво глушит вино и не смотрит в мою сторону. Ему не о чем со мной говорить. Все, что мог, он уже для меня сделал.

Далекие районы перемигиваются россыпями огоньков, даруя ощущение спокойствия и уюта, но это иллюзия — меня там не ждут.

Необходимость вернуться во флэт вызывает лишь досаду — не хочу отвечать на расспросы и ловить на себе жалостливые взгляды девчонок.

Я — не Юра, не умею притворяться, что все замечательно, когда из-под подошв пыльных кедов уплывает мягкое, заваленное бутылочными осколками покрытие.

Добравшись до края, хватаюсь за ржавые перекладины, спускаюсь на крышу универмага, нахожу в потемках продолжение лестницы и, прижав к груди рюкзак, спрыгиваю в заросли кустов у подножия одинокого фонаря.

Теперь-то уж точно вокзал. Сколь веревочка не вейся...

Со всех ног бегу к ярко освещенной улице и влетаю в заднюю дверь подошедшего к остановке автобуса — мне жизненно необходимо поскорее оказаться подальше отсюда. Вцепляюсь в поручень и реву как ненормальная — блики фар в витринах преломляются яркой радугой, по щекам течет тушь, нечем дышать.

Кто тянул меня за язык? Зачем?.. Я поторопилась и все испортила.

Он давно там, в сложном мире взрослых, о котором я не имею понятия. А моя самоотверженность вызвала лишь недоумение и досаду — словно дохлый воробей, принесенный котенком хозяину.

Нутро раздирает страх, обида и гребаный стыд, превратившиеся в чистейший и самый убойный из ядов.

Юра справедливо и рассудочно внушал неразумной соплячке, что не надо сдаваться, но как, черт возьми, сделать это, когда он сам же и вырвал надежду с корнями...

И его потрясающие дельные советы не распространяются на него самого.

***

Пути за железнодорожным вокзалом освещают холодные белые прожекторы, народ, высыпавший на платформу, нервно ожидает прибытия поезда.

Воняет мазутом и беляшами, волнение, повисшее в воздухе, передается и мне — в гуще незнакомых людей и чужих важных событий голова начинает работать в прежнем режиме.

«А припомни-ка, Кира, когда тебе в последний раз везло?..»

Ума не приложу, по какой причине уверовала, что Юра растает и возьмет меня под надежное крыло. Просто я захотела его настолько сильно, что установки, накрепко вбитые матерью в подсознание, вдруг перестали донимать.

Прохожу через рамку металлоискателя и под неусыпным вниманием полицейских покупаю билет на утреннюю электричку — подтверждение легальности моего пребывания в этих стенах. Сбрасываю ношу на металлический стул и плюхаюсь рядом, отбив к чертям зад.

Здесь я хотя бы знаю точно, чего нужно опасаться и что следует предпринять в случае попадоса.

Запускаю пальцы под потрепанный манжет, грею в них лезвие и пытаюсь осмыслить странную реакцию Юры на его наличие. Его испугало обычное лезвие, а он до дрожи испугал меня. Остается только догадываться, что-за боль он прячет за душой и на какой фатальный шаг решается, заливая печаль красным вином.

Поддатые мужики-вахтовики, занявшие места напротив, сально пялятся на мои коленки, и я предусмотрительно одергиваю подол. Перехожу на другой ряд, располагаюсь на стуле в углу и наблюдаю за незнакомцами: уставшими мамочками с орущими детьми, парочкой, спящей в крепких объятиях друг друга, стариками со спортивными сумками. У людей, собравшихся тут по воле судьбы, есть общая черта — вдали от дома они кажутся потерянными.

Я тоже словно потерялась между мирами и больше не знаю, где мой дом.

Даже хорошо, что я именно тут, а не пускаю сопли, погружаясь в приторные, бесполезные утешения Светы. Я злюсь на нее — она в сто раз хуже беспардонной Гели и не разбирается в людях.

Покрепче обнимаю рюкзак, сгорбившись, опускаюсь на него опухшей от слез щекой и закрываю глаза. Гул голосов и бормотание диспетчера, долетающее с улицы, отдаляются и растворяются в тумане. Я падаю в черное вязкое болото тревожного сна.

***

Убогая квартира встречает меня привычным полумраком, разбросанным по полу мусором, вонью из опрокинутой пепельницы и звенящей замогильной тишиной.

Отца и след простыл — где-то продолжает попойку.

Прохожу в комнату и, бессильно сжав кулаки, замираю посередине — в ней явно похозяйничали папины кореша: дверцы шкафа зазывно распахнуты, ящики стола выдвинуты, их содержимое перевернуто.

В нищете есть единственный плюс: все свое я ношу с собой, поживиться тут нечем. Но ощущение въевшейся в поры грязи вызывает зуд по всему телу.

Через голову стягиваю неуместное в моих реалиях платье и, скомкав, забрасываю в шкаф. Отстегиваю чокер, ожесточенно тру руки и шею.

Внимательно всматриваюсь в бледное отражение в испорченном зеркале, прислушиваюсь к себе, но душа будто умерла — ее населяют только отголоски надежд и сожалений. Болит голова.

Состояние похоже на тяжелое похмелье, по крайней мере, папа тоже жалуется на слабость, головную боль и тоску, когда по утрам его настигают отхода.

Спотыкаясь через бутылки, шагаю в туалет за ведром и шваброй, заваливаюсь на загаженную кухню и, не чувствуя недосыпа и усталости, словно робот, возвращаю в эти стены чистоту.

Нос щиплет от запаха хлорки. Хочется орать.

Прикрыв опухшие веки, я полчаса отмокаю в ванне и, словно наяву, вижу наполненные смертельной тоской глаза Юры. Оттого, что он может смотреть совсем по-другому — заинтересованно, внимательно, долго-долго, превращая мозг в кашу, а тело — в податливое желе, становится еще хуже.

Но со своей болью я справлюсь. Обязательно.