Город Мертвых Талантов

ГЛАВА 27. Мне надо в Поганую яму!

— Очень похоже на Декаденцию! — фыркнула Саша, еще раз пробежав глазами стихотворение, — Много пафоса, мало смысла.

“Черные тучи закрыли собою лазурное небо,”

— Это только вступление. — отозвался Филибрум, — дальше будет со смыслом. Вот смотрите:

“Чуткое ухо не ловит ни отзвука песни желанной.”

— Это же о пении ветра в крыльях Пегаса! И дальше:

“Тих обездоленный град, угасают в отчаяньи музы.

— Что вы на это скажете? Это же о Музеоне!

А в подземелье Паук все плетет и плетет свою пряжу… “ — вслух прочла Саша и задумчиво повторила:

— Паук… Знаете, я недавно залезла в дом Кассандры… — смущенно призналась она, — так получилось… Неважно! Там был огромный паук… и у меня такое странное чувство возникло… Как бы вам объяснить? Паук... в доме плетет паутину… кто-то замышляет недоброе… понимаете? В доме! Значит — кто-то из своих...

—Вы полагаете... — задумчиво протянул Филибрум. — Кто-то из нас... Невозможно! Извините, Сашенька, но, по-моему, вы за уши притянули... И при чем здесь подземелье?

— Подземелье… — медленно повторила Саша, — метафора? Или… есть у вас здесь подземелье? Савва говорил что-то о подземных хранилищах библиотеки...

— Да. Но в них невозможно проникнуть так, чтобы я об этом не знал. — твердо ответил Филибрум.

Саша внимательно посмотрела на него, но промолчала.

“Юный наследник ослеп и оглох и закрыл свое сердце,”

— Ага, значит он все-таки наследник! — воскликнула она. — Получается, Кассандра ошиблась! Я так и знала!

“Светлые стражи бессильны, скрываются в Башне.”

— Здесь тоже ясно, альбинаты. Проку от них, что от козла молока. Хорошо у меня получается, правда? — она азартно потерла руки. — Ну-ка, что там дальше...

“Кто же распутает пряжу, кто тучи разгонит?

Пленник крылатый томится средь праха и тлена”

И на зловонный некрополь смотреть не желает”

— Крылатый пленник — Пегас? А что такое некрополь?

— Дословно —” мертвый город”. Кладбище.

— Похоже на правду. Средь праха и тлена... А может — Город Мертвых талантов? — осенило Сашу, — Или… некрополь… город, где некра?

— Черная гора… — пробормотал Филибрум.

— Смотреть... не желает… — бормотала Саша, — Что она имеет в виду? В этом стихотворении любое слово можно понимать по-разному. Поди догадайся — фигурально или буквально… Смотреть. Не желает.

— Ну, следующие две строчки мне кажутся совершенно прозрачными, — уверенно ответил мэтр, — вот послушайте:

“Ждет избавленья от сумрачной дочери дальнего края

Девы, чей холоден взор и чье сердце как факел пылает…” — Это, Сашенька, просто ваш портрет.

— Это у меня-то холоден взор? — удивилась Саша.

— В зеркало на себя посмотрите. — улыбнулся Филибрум.

— Ну допустим...

“В непроницаемом мраке насмешливо каркает Ворон,

Глядя, как валится мир в ненасытную черную прорву.“

— Ворон с заглавной буквы.… Кроме Невермора некому.

— Филипп Брунович, а вот… ненасытная черная прорва? Что-то вертится в голове... Как вам кажется, что это такое?

— Ненасытная Черная Прорва… — это не “что”, а “кто”. — глухо ответил Филибрум.

— Ну конечно! Ненасытная! Как ее — Утроба? Битва с Пегасом! Но я была уверена, что это легенда!

Саша бросила бумажку на низкий столик, откинулась на спинку дивана, прикрыла глаза, забормотала себе под нос:

— Пегас томится на каком-то зловонном кладбище и ждет от меня избавленья… Это, конечно, полный бред, но… Филипп Брунович, — она подскочила — получается… мне надо в Город Мертвых талантов...

— Саша! — покачал головой Филибрум, — Вы не понимаете. Вы, наверное, думаете, что это просто город со странным названием. — Он покачал головой. — Это страшное место. А выбраться оттуда… Не всякой музе это удается. Они томятся там веками! Да и как вы туда попадете? Через башню? Вас никто не пропустит!

— Неужели нет другой дороги? — Саша пристально посмотрела на Филибрума. — Филипп Брунович, я по вашему лицу вижу, что вы что-то знаете! Признавайтесь, есть другая дорога!

— Даже не думай об этом. — резко сказал Филибрум и с трудом поднялся с кресла. — Ничего тебе не скажу. И зачем я только завел этот разговор! — он заковылял взад-вперед, сердито стуча тростью, — Может, это вообще чья-то глупая шутка… И не надо прожигать меня взглядом! Нет туда дороги. Никто тебя не поведет.

“Да? А вот посмотрим.”

***

Марк нес свой тайный караул возле Клариного дома. Прятался в кустах жасмина, ждал.

Когда пошатнулся его рассудок, то мысли понеслись по кругу, как лошадки на неисправной карусели, спотыкаясь, застревая и скрежеща. Зато чувства обострились и никогда не подводили. Особенно предчувствие беды. Из-за него он почти перестал спать, но сколько раз оно его выручало! Если бы не эта проклятая муха, огромная муха в его голове!

...Еще немного, и он спас бы Ариадну от той страшной женщины! Ему почти удалось… Но эта летучая гадина начала жужжать в самый ответственный момент и все испортила!

Она сказала — “ Марик, помоги, спрячь меня!” Он вел ее по лесу, она шла с ним рядом, держала его за руку! Он был счастлив. Еще чуть-чуть и он привел бы ее в такое место, где ее никто бы не нашел. Он почти спас ее. Но муха проснулась и зажужжала… Он пытался ее прогнать, но она жужжала прямо в голове, все громче и громче, так, что его несчастная голова чуть не лопнула. Он пытался прогнать муху — махал руками, подпрыгивал, тряс головой. Она не улетала. Тогда он попытался ее прибить — стукнул себе по лбу несколько раз. Муха притихла, затаилась. Но Ариадна исчезла. Ее не было. Только мертвая птица лежала. Он заботливо укрыл ее мхом, и сел ждать Ариадну. Он долго ждал, она все не возвращалась.

Тогда Марк сказал себе — она спит. Проснется и придет. Но она не приходила. Он стал ее искать. Искал повсюду, долго искал и все не мог найти. А потом вдруг испугался, что не узнает ее, если встретит. Он ведь так давно ее не видел! Он стал рисовать ее. Очень похоже получалось. Но эта суровая женщина, Бэлла, почему-то сердится, когда находит его рисунки. Смывает их грязной тряпкой и ругает его на чем свет стоит. Она вообще-то добрая. Кормит его, подарила теплое одеяло. Почему же ей не нравятся рисунки? Он, должно быть, разучился рисовать, у него получается плохо, вот она и злится. Надо лучше стараться! И он рисовал Ариадну снова и снова.