Город теней

3

Я сидела на краю кровати и не понимала, где кончается реальность и начинается кошмар. В комнате было тихо до того, что звук собственного дыхания казался оглушительным: вдох — выдох — снова вдох. Лунный свет просачивался сквозь жалюзи, разрезая тёмную стену полосами и бросая на постель продолговатые тени. Часы на тумбочке тикали, каждое «тик» звало за собой ещё одно «тик», и мне казалось, что они отсчитывают не время, а секунды, оставшиеся до следующей катастрофы.

Я пыталась собрать пазл по кусочкам — сначала магазин, колокольчик, люди которые странно пялились на нас с мамой, затем мужчина с банкой в руках, удар о плечо, вспышка… и затем — как в злой шутке — лобовое, визг шин, дым. Всё слишком отчётливо. Слишком подробно, чтобы списать на усталость.

«Это совпадение», — шептала я себе, потому что думать иначе было страшно. «Ты не спала. Мозг в панике. Головокружение от стресса.» Я прогоняла аргументы, один за другим, стройно и упорно, но они отскакивали от чего-то внутри, как маленькие камушки от толстого стекла.

Логика подсказывала простые факты: шериф видел запись с камеры — он сказал это в участке; машина действительно врезалась; люди кричали. Значит, часть того, что я видела, — случилось в реальности. Но если запись фиксировала момент открытия банки, откуда у меня знание этого раньше? Откуда у меня «знание», а не воспоминание увиденного уже после удара? Голос разума стонал и просил доказательств, а тело требовало ответов прямо сейчас.

Мне стало тошно. Я встала, пошарила в сумке по телефону — экран тёплый от недавно использовавшегося устройства. Никаких фотографий, никаких видео — только пусто. Я думала: «Если это дар, то что с ним делать? » И со всеми этими вопросами в груди шумело безмолвное, тяжёлое чувство вины: ведь если я видела, могла ли я как-то предупредить? Могла ли не идти в магазин? Могла ли — нет, это бессмысленные «если».

Я присела у окна, лицо упёрла в холодное стекло. С улицы доносились редкие звуки — далёкий гул машины, скрип ворот. Ночь будто втягивала в себя город. Я попробовала сосредоточиться и воспроизвести видение заново: мужчина — светлая куртка, небритое лицо, банка в руке; звук шипения — крышка; вспышка белой пены; рукa на руле — дернулась; яркий, ослепительный свет фар; удар. Изображение становилось такими же живым, как кадр на экране, но теперь у меня был доступ к нему до того, как это произошло. Я попыталась проследить, как именно это «знание» пришло: внезапно? медленно? как туман, сгущающийся в деталь? Ответа не было. Только ясность, холодная как лёд.

«Ты сумасшедшая», — прошептала я себе. «Люди боятся того, чего не понимают. Мама права — не нужно никому говорить.» Но бабушкины слова — о даре, о том, что наследство его «перешло» — лежали в голове тяжёлым грузом. Я видела в них не только объяснение, но и предупреждение: дар — это не игра. Это ответственность. Может, именно поэтому мама отказывалась — потому что знала, как это разрывает жизнь. И если он действительно «перешёл», то теперь его носитель — я. И что со мной будут делать люди, когда это станет известно?

Я встала и пошла в ванную. Холодная вода ударила по лицу, у нее был металлический привкус на языке — от волнения или от акта сопротивления. Капли стучали по раковине, и мне казалось, что я умываю не только лицо, но и нависшее чувство вины. Не помогло. Вода смыла липкость с рукава, но не стерла образ удара, не убрала звук — тот самый хлопок крышки и визг шин — они снова и снова раскручивались в моей голове, как заевшая пластинка.

Я вернулась обратно, села на кровать и положила ладони на колени. Постаралась посчитать дыхание: один, два, три… Но мысли не подчинялись. Они выстраивались в две колеи — рациональную и страшную. Рациональная говорила: «это совпадение, стресс, всё пройдёт». Страшная шептала: «ты видела событие до того, как оно произошло. Ты была там в момент, когда ещё ничего не было. Ты — опасная аномалия или сосуд чужой боли».

Горущее чувство вины медленно превращалось в решимость, тихую и холодную. Если это не просто выдумка, если моё «знание» — реальность, значит, нельзя сидеть и ждать, когда кто-то пострадает. Но как вмешаться? Как убедить людей, не вызвав паники или издевок? Имеет ли смысл доверять бабушке, которая говорит о дарах и провидцах, или маме, что просит молчать, чтобы сохранить покой? Ответы смешались в кашу страхов и сомнений.

Я вытащила из-под подушки старую тетрадь — ту, что вела ещё в школе, куда писала бессвязные мысли. Ручка скользнула по бумаге, и первые строки получились дергаными: «Я видела. Не могу поговорить об этом с мамой. Сомневаюсь, что она расскажет мне всю правду. Бабушка — говорит о даре. Почему я? Что делать?» Писать было как выговаривать вслух, только тише, безопасней. Слова на бумаге не могли осудить, не могли отвергнуть — они просто лежали там, честные и холодные.

Внизу где-то тихо зазвенели колокольчики — тот самый металлический, короткий звук, что я уже слышала сегодня, и что всегда казался мне странным и ловким. Я вслушалась: звон повторился, чуть громче, будто кто-то дал ещё один знак. В груди снова забилась привычная тревога, но вместе с ней — маленькое, дрожавшее понимание: теперь нельзя отступать. Каждое видение — это не только дар, но и предупреждение. И чем раньше я приму это, тем меньше будет жертв.

Я легла, но сон не шел. Перед закрытыми глазами разыгрывались фрагменты: супермаркет, мужчина, вспышка фар. Я думала о мужчине, о его семье, о том, кто теперь будет слышать его голос. И в последней ясной мысли перед тем, как глаза наконец сомкнулись, было не «я сумасшедшая», а чёткое, ледяное: «Если это правда — я должна научиться это контролировать. До следующего раза.»