Город, в котором умирают ангелы

ГЛАВА 8

…и познаете истину, и истина сделает вас свободными.

(Ин., 8:32)

Наши дни

Правильно ли я сделала, отказав Мише? Может, стоило слетать в Москву хотя бы на день? Или попросить документы по электронной почте? Не в этом ли заключалась отгадка вчерашнего падения, ответ на вопрос: почему сегодня я не приду в квартиру Андрея, чтобы помочь ему?

Обо всем об этом я думала во время утренней пробежки в среду.

Логика и здравый рассудок подсказывали, что покидать сейчас «столицу» не стоило. Внимание Феликса, непонятное, дважды проведенное обращение с жертвами-мальчиками, догадки об Андрее, Астра, опять же. Ничего из этого не могло уравновесить юридическое разбирательство с недобросовестным недоклиентом. Интуиция была солидарна.

И Зо? Я так не хотела, чтобы подруга вмешивалась в эту историю. У нее и без «столичных» загадок и страстей было полным-полно проблем. Но видимо у Силы и будущего были на Зо свои планы.

Впрочем, для подруги все еще могло обернуться желанным «и жили они долго и счастливо». Будущее подготовило приятный сюрприз. Но стоил ли он всех проблем, тревог и осложнений, которые обязательно посыплются, если подруга вступит на этот путь? Сейчас, сегодня, после всего, что пережила сама, я искренне полагала, что нет. Но правда как всегда заключалась в том, что изменить предначертанное, я, увы, не могла.

Телефонный звонок заставил остановиться. Отдышавшись, я вытащила из кармана телефон и, с неудовольствием посмотрев на имя вызывавшего абонента – звонил Гоша – ответила.

- Доброе утро!

- Ты на пробежке? – зевая на той стороне, деловито, тем не менее, поинтересовался собеседник. – Я не разбудил?

- Как будто тебя это волнует! – фыркнула я. Как-то по-доброму устало. Что, в конце концов, можно было взять с Гоши?! Даже если мужчина и вправду переживал о моем крепком сне, это не помешало бы ему дозваниваться мне до посинения, пока я не проснулась бы и не взяла трубку. Один, пять, десять, двадцать звонков. Как сказала я однажды и продолжала говорить Иосифу каждый раз: «Гоша – такой Гоша!».

- Не особо, - честно признался мужчина и перешел к сути своего разговора: - Мне вчера звонил Виктор. Искал тебя, между прочим. Но я ему ска…

Голова закружилась внезапно. В глазах потемнело. Успев доплестись до скамейки под монотонный бубнеж в телефоне, я с кряхтением древней старухи, опустилась на сидение. И тут же потеряла сознание. Сначала будто взлетела, забыв про ориентацию в пространсве. А потом с огромной высоты упала.

Падение было мрачным и довольно зловещим. Со стороны. Очередной поздний вечер или скорее ночь, только по ощущениям времени располагался он дальше сегодняшнего или завтрашнего. Может через неделю или две?

На небе мерцали редкие звезды, в свете которых не представлялось возможным разглядеть хоть что-нибудь кроме силуэтов. Луна спряталась за тяжелыми облаками. Темнота разлилась и обволокла пространство густой патокой. Стояла оглушительная тишина.

Между стволами хвойных деревьев угадывались резные ограды, гранитные плиты – памятники, и многочисленные кресты всевозможных размеров и материалов изготовления. Между ними по земле петляли дорожки и тропинки с каменным примечательным бордюром.

Будущее привело меня на кладбище. Судя по очертаниям – областное. Здесь двадцать лет назад похоронили мою маму.

Располагалось это кладбище в лесу между «столицей» и нашим коттеджным городком, только в стороне от основной дороги. Большое, раза в два или три больше, чем «столичное». Кладбище тянулось почти по всему лесу в сторону неглубокого озера, за которым начинались дачные постройки. Название этого озера я не знала. Слышала только, что купались в нем на спор и то исключительно молодые ребята с расшатанным или отсутствующим чувством самосохранения. Несмотря на маленькую, или скорее относительно маленькую глубину, лет пятьдесят назад в этом озере утонули более ста человек. Потому, наверное, и организовали у его берега кладбище.

Могила моей матери находилась как раз неподалеку от берега озера, на холме, огороженном оградой с крытой беседкой. На закате оттуда открывался красивый вид на лес, воду и садящееся в красно-оранжево-желтом мареве солнце. Двадцать лет назад отец не поскупился. Правда, после приезжал он сюда редко – примерно раз в пять-шесть лет. Впрочем, я и сама была на ее могиле лишь дважды – один раз в детстве во время похорон, второй – после окончания школы и до переезда в «столицу».

Могила матери не была для меня оплотом памяти о ней. Тут отец также постарался. Красивая беседка, красивая ограда, вместо гранитной плиты – настоящий памятник. Плачущая мраморная девушка с длинными кудрями и в бесформенной одежде. Она сидела на плите, на подножие которой были высечены слова: «Помним, любим, скорбим», закрыв лицо руками. Я не была уверена, изобразил ли скульптур в этой мраморной женщине мою маму или просто скопировал с полотна Боттичелли покинутую(31*). Но так как отец и тут не удосужился упомянуть ее имени и фамилии от слова совсем, только годы жизни и смерти, вполне справедливо склонялась ко второй версии об идее памятника. В итоге место погребения матери выглядело скорее как произведение искусства. Честнее почтили ее память старый заросший пруд и засохшие покореженные ивы на заднем дворе нашего особняка. В них было больше ее духа, чем в земле, в которую закопали тело.