Город Вечной Весны

Глава 1. Кофейный инцидент

В это время года Токио превращается в неоново-розовый лабиринт, где каждый шаг — борьба с потоком людей. Хана мчалась через парк, петляя между рассыпавшимися по аллеям туристами с селфи-палками, едва не задевая локтями чьи-то фотоаппараты и плечи.

«Девять утра! Убьют. Меня точно убьют!» — пульсировало в голове.

В одной руке она сжимала тяжёлую сумку с ноутбуком, в другой — картонный подстаканник с двойным эспрессо. Ветер дунул сильнее, обрушивая на дорожку целый водопад лепестков. Один из них попал Хане прямо в глаз. Она на секунду зажмурилась, споткнулась о выпирающий корень старой вишни и…

Мир качнулся.

Хана почувствовала, как её кофе описывает в воздухе изящную дугу. Секунда замедленной съёмки: бежевое пальто незнакомца, стоящего спиной к ней, и тёмное пятно, расплывающееся по его лопатке.

— О нет… — выдохнула она, едва удержавшись на ногах.

Мужчина медленно обернулся. Он был высоким, с резкими, почти аристократическими чертами лица и идеально уложенными тёмными волосами, которые не посмел растрепать даже ветер. Его безупречно сидящий темно-синий костюм-тройка подчёркивал широкие плечи и ту степень ледяного спокойствия, которая обычно предшествует извержению вулкана.

— Вы в порядке? — спросил он. Голос был глубоким, сухим и пугающе вежливым.

— Я… я ужасно извиняюсь! — Хана лихорадочно выхватила из сумки пачку влажных салфеток. — Я опаздывала, этот лепесток, корень… Давайте я помогу!

Она шагнула к нему, пытаясь оттереть пятно, но он перехватил её запястье. Хватка была крепкой, уверенной. Хана замерла, подняв глаза и чувствуя, как её собственное отражение тонет в его зрачках. У него были красивые глаза — цвета пасмурного неба, обрамлённые густыми ресницами, в которых застыло что-то пугающе знакомое.

— Не стоит, — отрезал он, отпуская её руку. — Салфетки сделают только хуже. Я разберусь сам.

Он посмотрел на неё сверху вниз — холодно, отстранённо, как смотрят на досадную помеху. И в этом взгляде Хана вдруг поймала «эхо».

Двенадцать лет назад. Школьный двор. Мальчишка с точно таким же выражением лица высыпает ей за шиворот горсть песка, потому что она посмела выбросить в мусорку его машинку.

— Рей? — сорвалось с её губ прежде, чем она успела подумать.

Мужчина замер. Его брови едва заметно дрогнули, а взгляд из холодного стал острым, пронзительным. Он вглядывался в её лицо, словно стирал с него макияж, годы взросления и маску сдержанности. Её черты лица стали тоньше, скулы — выразительнее, а в больших кофейных глазах вместо детской бравады теперь читалась глубокая, острая печаль, которую она прикрывала сарказмом. Он заметил крошечную родинку над верхней губой, которая осталась прежней, и то, как каштановые волосы, которые Хана наконец-то научилась укладывать в аккуратные, мягкие волны, выгодно подчёркивали её новую, стройную фигуру под строгим пальто.

— Хана? — его голос изменился. Теперь в нём не было вежливости. Только недоверие и какая-то старая, хорошо спрятанная горечь. — Ты всё также не смотришь под ноги.

Хана почувствовала, как щёки вспыхнули — не то от бега, не то от того, что этот «ледяной принц» только что вербально щёлкнул её по носу точно так же, как в седьмом классе.

— А ты всё такой же высокомерный индюк, — прошипела она, забыв о том, что минуту назад хотела извиняться. — Рада видеть, что костюм за тысячу долларов не сделал тебя приличным человеком.

Рей усмехнулся — едва заметно, одними уголками губ. Между ними повисла тяжёлая, звенящая пауза, заполненная лишь шелестом опадающих лепестков. Сакура кружилась в воздухе, оседая на его плечи, на её растрепавшиеся волосы, замирая в пространстве между ними, которое внезапно стало невыносимо тесным.

Хана смотрела на него, и мир вокруг начал расплываться, уступая место другому апрелю.

Девять лет назад.

Вечер после тренировки. Хана, с разбитым в кровь локтем, взъерошенными волосами и пыльными коленями, сидела на бетонных ступенях школы, упрямо сжимая губы. Рей стоял над ней, злой, взъерошенный, с порванным рюкзаком.

— Ты дура, Хана! — почти кричал он, хотя в его глазах плескался не гнев, а колючий, доводящий до дрожи испуг. — Зачем ты полезла к этим старшеклассникам? Думала, ты бессмертная?

— Они отобрали твой телефон, индюк! — огрызнулась она, смахивая злую слезу. — Я просто вернула его!

— Мне не нужен телефон ценой твоей разбитой головы! — Он резко опустился на корточки перед ней. Его пальцы, испачканные в меле, мелко дрожали, когда он доставал из кармана измятый пластырь. Он клеил его на её локоть так осторожно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, но при этом продолжал ворчать: — Терпеть тебя не могу. Вечно из-за тебя одни проблемы.

— Взаимно, — буркнула Хана, засматриваясь на то, как сосредоточенно он закусил губу, обрабатывая её рану.

В тот вечер они разошлись в разные стороны, не обернувшись. Но дома Хана обнаружила в кармане куртки ту самую пачку любимых мармеладок, которую Рей купил себе утром.

А Рей всю ночь не спал, проверяя сообщения, просто чтобы убедиться, что она дошла до дома и больше ни во что не вляпалась.

Настоящее вернулось резким порывом ледяного ветра.

Рей стоял напротив — уже не тот мальчишка. Спокойный. Закрытый. Чужой.

И всё равно — тот же.

Они стояли друг против друга, и между ними вихрем кружила сакура — безмолвный свидетель их долгого молчания.

В детстве их «ненависть» была самой искренней формой преданности. Они были неразлучны, как тень и свет: Хана вечно втягивала его в авантюры, а Рей, ворча и обзывая её «ходячим бедствием», всегда шёл следом, готовый подставить плечо или отдать последнюю куртку в мороз. Они ссорились до хрипоты из-за ерунды, но стоило кому-то чужому косо посмотреть на Хану, как Рей превращался в цепного пса. А Хана... Хана знала все его трещинки на сердце, знала, когда он молчит от грусти, а когда — от усталости.

Они были лучшими друзьями. Они были всем друг для друга. Но всему рано или поздно наступает конец. В средней школе Рей вдруг изменился, стал забывать её и проводить время в другой компании. А после одно неверное слово, недопонимание фраз и внезапный переезд Ханы вовсе уничтожили их общение. Семь лет тишины. Семь лет, за которые они научились жить друг без друга, но так и не научились забывать.

Рей поправил воротник пальто, на котором всё ещё расплывалось пятно от эспрессо. Его взгляд снова стал непроницаемым.

«Рей...» — Хана почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось. Ей хотелось сделать шаг вперёд, коснуться его руки, рассмеяться и сказать: «Боже, Рей, столько лет прошло! Я так рада тебя видеть. Ты стал таким... другим. Красивым. Взрослым».

Слова признания жгли горло. Она так отчаянно скучала по их бесконечным спорам, по его ворчанию, за которым всегда скрывалась тихая забота. Но вместо этого она лишь сильнее сжала пустой подстаканник.

— Рад видеть, что твои манеры остались в средней школе, Хана-сан, — его голос прозвучал подчёркнуто официально, дистанция между ними мгновенно выросла до размеров океана. — Не смею больше задерживать. Ты ведь опаздываешь.

Он чуть склонил голову — холодный, безупречный, чужой — и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь по аллее.

Хана смотрела ему в спину, и розовые лепестки, падающие на асфальт, казались ей обрывками их общего прошлого, которое они оба так старательно делали вид, что забыли. Почему вместо объятий они снова выбрали войну?

«Я тоже скучала, индюк», — прошептала она одними губами, прежде чем развернуться и побежать в противоположную сторону.