Город запретов

Глава 2 Дмитрий

Глава 2. Дмитрий

Когда я подошла к дому, телефон показывал половину шестого. Последние лучи солнца цеплялись за крыши, утопая в сером мареве. Мне удалось проскользнуть в свою комнату незамеченной, миновав расставленные в коридоре сумки и прижимаясь к стенам. Кроссовки, покрытые засохшей грязью и прилипшими листьями, пришлось снять еще на веранде, чтобы не оставить предательских следов на безупречно чистых полах. Я держала их в руке, словно улику, ощущая, как сердце колотится где-то в горле.

Моя комната напоминала тщательно продуманную витрину музея, посвященного «Идеальной Дочке». Воздух был свежим, пропахшим воском для полировки мебели и едва уловимым ароматом дорогих духов матери — вечным напоминанием о том, какой она должна быть.

Кровать с высоким изголовьем из темного дерева была застелена безупречно, будто ее только что замерли для каталога. Строгий бельгийский лен, подушки в шелковых наволочках-«думках», уложенные с геометрической точностью. Ни морщинки, ни складки. Прикосновение к этому стерильному великолепию вызывало озноб. Спать здесь было все равно что ложиться в саркофаг.

Письменный стол, массивный и серьезный, стоял у окна. Его глянцевая столешница была заставлена не милыми безделушками, а строгими рядами книг в одинаковых кожаных переплетах — полное собрание сочинений русских классиков, которое полагалось не просто читать, а «впитывать». Рядом лежала дорогая ручка, подарок отца «для ведения дневника светлых мыслей». Компьютер, современный и мощный, казался чужеродным элементом, черной дырой на этом безупречном ландшафте принудительного благородства.

Монументальный шкаф из того же темного дерева, что и кровать, хранил за своей резной дверцей не менее строгий гардероб. Платья пастельных тонов, блузки с жабо, строгие юбки-карандаш — все развешано по цветам и сезонам. Никаких лишних деталей, никаких дерзких принтов. Глубоко в углу, за всеми этими «правильными» вещами, теснилась маленькая, тайная пачка — потертые джинсы и несколько футболок спрятанные как улики.

В углу, на идеально отутюженном чехле дивана цвета пудры, лежала декоративная подушка с вышитой цитатой из Толстого. Ни сесть, ни прилечь на него я по-настоящему не решалась — слишком уж он был безупречен, словно выставлен на показ, а не для использования.

Единственным источником мягкого, живого света в сумерки был торшер с абажуром из тяжелого шелка, отбрасывающий на стены неестественно ровные, скучные тени. Он не столько освещал, сколько подчеркивал выверенное, бездушное пространство.

На стенах висели репродукции картин старых мастеров в дорогих рамах. Ни постеров, ни фотографий с друзьями, ни следов настоящей, живой жизни. Лишь один крошечный снимок, вставленный в фоторамку на столе, выдавал мои истинные привязанности: я, Диана и русоволосая девушка, снятые в парке, смеющиеся, с размытыми от движения лицами. Скрывшись, он стоял за монитором, невидимый никому, кроме меня. Я не помнила, откуда у меня эта фотография, но она мне безумно нравилась. Мы стояли под осенним деревом, на нас сыпались разноцветные листья, и было настолько красиво, что хотелось любоваться этим мгновением вечно.

Эта комната была не убежищем, а красивой, душной клеткой. Каждая вещь в ней была не моим выбором, а частью сценария, написанного родителями. Здесь пахло не моей жизнью, а жизнью, которую от меня ждали.

И от этого идеального, холодного порядка хотелось кричать.

Грязную одежду пришлось срочно запихивать в самую глубь шкафа, за пару маминых старомодных сумочек. Если я сейчас помчусь ее стирать, родители неминуемо что-то заподозрят.

Избавившись от компромата, я переоделась в теплые домашние штаны и толстовку нежно-песочного цвета, и спустилась вниз. На кухне суетилась мама, раскладывая купленные продукты по местам. По пятницам она всегда ездила в магазин, чтобы забить холодильник едой на следующую неделю.

Черт меня дернул захотеть налить себе стакан воды.

Моя попытка немедленно утолить жажду едва не стоила нам завтрака.

- Кира, ради всего святого! — в сердцах воскликнула мама, когда мы столкнулись с ней возле холодильника. В ее изящных, привыкших держать кисть руках, неуклюже теснились пачка яиц и бутылка молока. Она старалась держать их как можно дальше от себя, чтобы не испачкать новую блузку небесного, василькового цвета. Этот оттенок волшебным образом преображал ее серо-голубые глаза, придавая им загадочный фиолетовый отсвет, делая ее еще прекраснее. Мне пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ей в лицо. В отличие от меня, мама была высокой и статной, а сегодня еще и на каблуках, что делало ее почти исполином. Рядом с ней и папой я всегда чувствовала себя маленьким, нескладным хоббитом, случайно забредшим в элегантный мир людей.

- Если тебе скучно, можешь пойти повторить обществознание. Насколько я помню, у тебя завтра контрольная.

Она протиснулась мимо меня, от недовольства поджав накрашенные, будто вылепленные из воска, губы. От нее пахло парфюмом с нотками жасмина и свежей краской — запах, ставший синонимом ее присутствия. На белой кухне, где даже при всем старании не сыщешь ни одного жирного пятнышка, мама всегда смотрелась ярким пятном.

- Не контрольная, а всего лишь проверочная работа, — поправила я, все-таки наливая себе порцию воды и и следя за тем, как она расставляет продукты по полкам с почти хирургической точностью.