Город запретов

Глава 9 Проклятая дева

Глава 9 Проклятая дева

Кира

Постепенно воспоминания о случае в туалете заволокло дымкой. Словно кто-то взял ластик и стал стирать острые углы того ужаса, оставляя лишь размытые, неясные контуры. Теперь, под рациональным светом дня, за завтраком под ворчание новостей по телевизору, казалось, что я все придумала. Что на самом деле в тот понедельник не произошло ничего сверхъестественного.

Отключился свет. Да, было страшно. В полной темноте, в замкнутом пространстве, где пахло хлоркой и сыростью, любая нормальная девочка запаниковала бы. Я, видимо, не была исключением. Испугалась, запаниковала и в слепой жажде выбраться на свет, на воздух, открыла эвакуационный выход, который ученикам трогать запрещалось. Логично. Все можно было объяснить банальным испугом.

Но почему тогда по спине, стоит мне вспомнить ту темноту, до сих пор бегут мурашки? Почему в ушах иногда, совсем тихо, звучит тот самый стук, который доносился из кабинки и жуткий, мертвый вой?

На следующий день учителя трясли все классы, начиная от пятых, заканчивая одиннадцатыми. Олеся Юрьевна, наш завуч, грозной, багровеющей тучей металась по коридорам, выискивая виновника с таким видом, будто это лично я разгромила ее дачу. Оказалось, кроме распахнутой двери, в туалете и на запасной лестнице обнаружили следы грязи — не обычной уличной, а какой-то темной, вязкой, размазанные по ступеням и полу, будто кто-то волочил что-то тяжелое. И жуткие трещины, тонкие, как паутина, но глубокие, тянувшиеся от первой кабинки вниз, до самой двери, ведущей на улицу. Учителя с почти что остервенением рыскали в поисках того, на кого можно было бы возложить вину, а заодно и материальную компенсацию.

Теперь туалету срочно нужен ремонт. Его опечатали желтой лентой, словно место преступления. И каждый раз, проходя мимо, я чувствовала странное покалывание в кончиках пальцев и необъяснимый приступ тошноты. Мое тело помнило то, что мой разум так отчаянно пытался отрицать.

— Можем показать им рисунок Киры, — сказал нам Леша на следующий день после происшествия, когда мы шли к классу по географии. На его лице играла самая беззаботная ухмылка. — У них тогда будет фоторобот туалетного вандала. Специфический, но зато уникальный.

— Ты совсем сдурел? — поинтересовался у него Рома, поправляя очки и смотря на Лешу с тем выражением, с каким смотрят на опасного, но безвредного дурачка.

Я только издала глухой, короткий смешок, похожий на выдох, понимая, что орать и что-то доказывать другу абсолютно бесполезно. Только он мог отмочить такую шутку в такой атмосфере всеобщего напряжения. Но внутри у меня все сжалось. Этот туалет, эти трещины… они были не шуткой. Они были свидетельством. Осколком того дня, который не желал стираться из памяти до конца.

Я посмотрела на запертую дверь туалета в конце коридора. Из-за нее веяло холодом. Таким же, как тогда. Может, я и не придумала? Мог ли мой рисунок оживить земляного монстра? А этот вой… Может, это был не просто шум в ушах от паники? Я потрясла головой, стараясь отогнать эти мысли. Нет. Так нельзя. Иначе сойдешь с ума. Надо держаться за реальность. За свет, за голоса друзей, за скучные уроки географии. Все остальное — просто игра воспаленного воображения.

Но почему же тогда, когда я закрываю глаза, я до сих пор вижу этот силуэт, слышу этот скрежет, чувствую зловонный запах? Дома мне пришлось опустошить мамин ящик с благовониями, расставив лавандовые палочки по всей комнате, но этот аромат сырой земли до сих пор преследует меня, хотя прошло уже десять дней.

Хотела бы я сказать, что все стало возвращаться в норму, но это была бы наглая, отчаянная ложь, в которую я сама бы не поверила и секунды.

Наш город менялся.

Причем не просто менялся. Он разлагался заживо.

Я уже с трудом припоминала, каким был Вэйридж всего три года назад. Вернее, воспоминания-то были, но они казались такими призрачными и далекими, словно принадлежали другой девочке из другой, солнечной вселенной. Тогда город был просто скучным, слегка обшарпанным, но своим провинциальным гнездом. Да, дороги оставляли желать лучшего, да, в парке ржавели качели. Но это была обычная, живая, почти уютная изношенность. Теперь же… Теперь это было похоже на медленную, неумолимую агонию.

Каждое утро, идя в школу, я с болезненной точностью отмечала про себя новые трещины в асфальте. Они не просто появлялись — они расползались с пугающей скоростью, как черные, ядовитые паутины, становясь глубже и шире, обнажая темную, почти влажную землю под ними. Вчера на Парковой улице их заботливо заасфальтировали. Сегодня утром они зияли снова, еще более зловещие и глубокие, будто сама земля под городом проседала, не в силах больше выдерживать его отравленную тяжесть. Деревья, еще неделю назад стоявшие в самом расцвете сил, увядали - ветви становились ломкими и черными, словно обугленными после невидимого пожара. Трава на газонах постепенно превращалась в пыль, изрядно пачкая обувь. И этот проклятый запах… Сладковатый, тяжелый, приторный запах гниющей земли, влажного камня и чего-то еще, металлического. Он был повсюду. Он въелся в стены домов, в одежду, в волосы, в поры. Я уже отчаялась от него избавиться; он стал частью меня.

Но хуже всего — это вечное, неотвязное чувство, что за мной пристально наблюдают. Не просто смотрят случайные прохожие, а изучают. Впиваются взглядом. Когда я иду по улице, у меня буквально горит затылок. Когда я сижу в своей комнате, мне кажется, что за окном, в сгущающихся сумерках, кто-то стоит неподвижно. Я резко оборачиваюсь — никого. Но давящее ощущение не проходит, оставляя после себя липкий, холодный след страха. Это не паранойя. Это физическое чувство — ледяные мурашки, бегущие по коже, внезапно сжавшееся горло, учащенное, неровное сердцебиение без видимой причины.