Город запретов

Глава 11 Прорыв

Глава 11 Прорыв

Кира

А дома меня ждал очередной сюрприз.

Дверь захлопнулась за спиной с оглушительным, финальным звуком, будто тяжелый свинцовый щит навеки отсек меня от того мира, где царил хаос. Я прислонилась лбом к шероховатой, прохладной поверхности дерева, и из груди вырвался тяжелый, прерывистый вздох — не облегчения, а истощения, будто я только что пробежала марафон по краю пропасти.

Теперь только дом. Моя крепость. Моя идеальная, выстраданная усыпальница.

Но тишина в ней была не живой, не умиротворяющей, а натянутой, как струна перед самым надрывом. И пахло не уютной смесью домашней пыли и вчерашней выпечки, а чем-то чужим, тревожным — запахом нарушенных границ и притаившейся беды.

— Кира? — Голос мамы прозвучал из гостиной, пробиваясь сквозь гулкую пустоту коридора. Он был заточён под ледяной плёнкой спокойствия, но сквозь неё пробивалась стальная жила беспокойства, предвещающая бурю.

Ноги стали ватными, предательски подкашиваясь. Я заставила себя двинуться, медленно, как во сне, скользя ладонями по обоям, будто искала на их гладкой поверхности спасительные зацепки, шероховатости реальности, за которые можно ухватиться. Они сидели на диване, выстроившись в безупречную, неумолимую линию обвинения. Папа, обычно надежно укрытый за баррикадой газеты, смотрел на меня прямо, его взгляд был тяжелым, как булыжник, и полным немой, накопленной усталости. Пальцы мамы, тонкие и беспокойные, безостановочно ломали друг друга, и этот тихий, костлявый хруст был громче любого обвинения.

И тут жгучая волна понимания опалила меня с ног до головы, оставив на коже ледяной пот. Дверь в мою комнату была приоткрыта. Всего на пару сантиметров, но эта щель зияла, как свежая, не затянувшаяся рана.

Я всегда ее закрывала. Всегда.

— Мы волнуемся за тебя, дочка, — начала мама, когда я переоделась и спустилась вниз. Ее слова повисли в воздухе, густые, липкие и приторные, как испорченный сироп, которым пытаются залить трещину. — Эти кошмары… Ты кричишь по ночам, так, что сердце обрывается. Ты стала бледная, как полотно, и тени под глазами — будто впадины, выеденные бессонницей. Вздрагиваешь от звонка посуды. А сегодня мы пришли, а тебя нет. В твоей комнате бардак, входная дверь нараспашку. Боже, Кира… Что происходит?

Я молчала, чувствуя, как по спине, под тонкой тканью блузки, бегут ледяные мурашки — целая армия панических насекомых. Они были там. В моей комнате. Они дышали моим воздухом, касались моих вещей, ворошили мои тайны. Мое святилище было осквернено, и от этого знания внутри всё обрушилось, словно карточный домик, под которым выдернули опору.

— Мы не хотели, но мы были вынуждены заглянуть к тебе, — папа произнес это твердо, без тени сомнения или раскаяния. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, скользнул по журналу, лежавшему на столе, словно отрубленная голова на плахе. Мои журналы. Те самые глянцевые хранители мрачных тайн Вэйриджа.

Во рту внезапно пересохло, язык стал грубым, чужеродным комком. Все внутри резко сжалось в тугой, болезненный узел, застрявший где-то под горлом, перекрывая воздух и слова. Они видели. Они видели эти безумные, рваные каракули, эти запутанные схемы. Они видели мои жалкие, отчаянные попытки выплеснуть наружу этот всепоглощающий ужас, чтобы он не разорвал меня изнутри.

— Мы нашли это, — мама кивнула на стопку журналов и коробку, извлеченную из-под кровати, и ее голос дрогнул, запнувшись о рыдание. — Кира, это же… это ненормально! Ты прячешься от нас, у тебя есть секреты…

— У всех есть секреты, мам, и это абсолютно нормально! — выпалила я, и собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко.

— Но не такие! Эти газеты… они сводят тебя с ума, а вот это, — она положила сверху Путеводитель и карту, и этот жест был подобен удару ножом. Меня добила свалившаяся на пол помятая афиша фестиваля, видимо найденная на дне моей сумки. — Что это такое?

Я онемела. Я рассыпалась, разбивалась на тысячи острых осколков и не могла собрать себя обратно. Все наши с ребятами секреты, все шифры и намёки, вытащенные на безжалостный свет лампы, казались жалкими, детскими и оттого — ещё более чудовищными. Они потеряли магию тени и предстали просто клочками бумаги с бредом.

— Ничего, — прошептала я, губы едва шевелились, голова плыла, я не чувствовала своего тела, оно было пустым, как выеденная скорлупа. — Мы просто дурачились.

— Просто дурачились? — папа с силой, со свистом втянул воздух. Я редко видела его таким, но похоже, теперь он был в бешенстве, и эта ярость была страшнее любой ругани. — Вы рисовали какую-то карту, читали непонятную чушь и эти журналы, а этот фестиваль «Кровавого дерева»! Ты правда хочешь туда пойти?

Мое «нет» потонуло в его дальнейшем словесном потоке.

- Раньше я особо не обращал на них внимание, но теперь согласен с мамой. С этим надо что-то делать. Мы не можем больше просто стоять и смотреть, как ты разрушаешься на наших глазах.

Меня будто стерли ластиком с рисунка собственной жизни.

И тогда они вынесли приговор. Один-единственный, оглушающий удар гильотины.

— Мы записали тебя на прием к школьному психологу, Евгении Романовне.

Слово «психолог» прозвучало как сухой, безжизненный щелчок затвора, навеки закрывающий камеру одиночества. Нет. Только не это. Снова эти бесконечные, глупые тесты, эти протокольные, снисходительные улыбки, эти аккуратные вопросы о моих «чувствах» и «внутренних конфликтах». Они ничего не понимают! Они не поймут, что тени — настоящие. Что детский сад — не просто место из прошлого. Что Диана… Диана не просто пропавшая подруга.