Город запретов

Глава 13 Особняк

Глава 13 Особняк

Кира

Решение прийти сюда было самой безумной авантюрой в моей жизни. Каждая клеточка моего тела, каждый инстинкт кричал, что мы совершаем ужасную, непоправимую ошибку. Идти на этот так называемый «фестиваль» было все равно что добровольно, с улыбкой залезть в пасть к хищнику, который лишь притворяется спящим. В нем было то же самое зловещее очарование, что и в Дмитрии — притягательное, манящее и смертельно опасное. Но мы пошли. Мы должны были увидеть это своими глазами. Должны были понять, с чем имеем дело, даже если это понимание станет для нас последним.

И нам нужен был чертов артефакт.

Лера не пошла с нами. Ее бросало в дрожь от одного упоминания о фестивале и она не хотела проходить через это еще раз. Девушка проводила дни у Сережи в палате. С момента нашего посещения он словно потерял часть себя и было не похоже, что ему станет лучше.

Дуб стоял на самом краю города, там, где асфальтированные тротуары резко обрывались, сменяясь пыльной, ухабистой грунтовой дорогой. Фонари заканчивались тут же, словно боясь пересечь невидимую черту, оставляя край города во власти непроглядной, густой темноты. Вернее, не совсем непроглядной. Свет исходил от самого дерева. Вернее, от тысяч алых, маленьких фонариков, густо, как какие-то чудовищные плоды, увешавших его могучие, корявые, неестественно вывернутые ветви. Леша, пытаясь справиться с нервами, сказал, что они похожи на светлячков. Но нет. Светлячки — это что-то живое, теплое и нежное. А эти огни были густыми, маслянистыми, они не мерцали, а тяжело, ритмично пульсировали, как капли запекшейся, но все еще живой крови, питающей это древнее чудовище. В их болезненном, алом сиянии старый дуб выглядел исполином, только что вышедшим из кровавой битвы, залитым кровью врагов и не собирающимся отмываться.

Вокруг него, словно гнойный нарыв, раскинулась призрачная ярмарка. Палатки с разноцветными, но выцветшими полотнищами, лотки, толпа людей в карнавальных костюмах, купленных, казалось, в одном и том же жутком секонд-хенде. Но это не было весельем. Это была пародия, кривое зеркало, карнавальная, жутковатая маска, надетая на лицо смерти. Люди смеялись, но смех их был каким-то стеклянным, надтреснутым, лишенным радости. Дети бегали с сахарной ватой нежно-розового цвета, но их глаза были слишком широко раскрыты, неестественно блестели в красном свете, а улыбки застыли, как у кукол. Фокусник в потрепанном цилиндре вытаскивал из шляпы не белых кроликов, а живых, взъерошенных воронов, которые, оглушительно каркая, взмывали в багровое, низкое небо, будто стараясь его проткнуть. Воздух был густым, сладковато-приторным, пахнущим пережженным сахаром, пылью и чем-то металлическим, знакомым до тошноты — запахом крови, которым наверняка должен был пропахнуть весь Особняк.

Здесь все было не настоящее. Не так я хотела провести вторые майские праздники, но мы должны были узнать правду и остаться в этом мире. Элита украла два наших приглашения, Олег и Леша находились в группе риска. Рома предлагал забрать их, но я боялась. Мы боялись. Ребята ясно дали понять, что пойдет на все.

Мы бродили по этому сумасшедшему базару, зажатые в толпе, и я чувствовала себя мелкой рыбешкой, попавшей в невод. Леша шел, сжав кулаки так, что костяшки побелели, его взгляд метался, выискивая подвох в каждом лице, в каждой тени. Олег с Ксюшей держались чуть позади, и Агафьев что-то безостановочно, быстро шептал ей на ухо, словно проводя научный анализ этого иррационального безумия, пытаясь найти в нем систему. Рома задумчиво рассматривал окружающее нас веселье, однако, как и мы, не спешил подходить ближе. Казалось, что если дотронуться до леденцов, воздушной кукурузы или всевозможных конкурсов, они введут тебе смертельную дозу яда.

Нас должно было быть семеро. Я всегда вспоминала об этом. Диана была повсюду. Я невероятно сильно сожалела о произошедшем, думала о том, насколько сильно виновата в том, что моя подруга нас предала.

Могло ли что-то пойти иначе?

Я старалась ни на чем не задерживать взгляд, боясь, что он прилипнет и уже не оторвется. На продавце, торгующем яблоками неестественно алого, почти черного цвета, с которых капал густой, липкий сок. На женщине с пустыми глазами, которая на «мастер-классе» учила детей плести венки не из цветов, а из чертополоха и колючей, ржавой проволоки. На скоморохах, чьи лица были скрыты деревянными масками с одинаковыми, идиотски-пустыми улыбками, не доходящими до нарисованных глаз. Все это давило на психику, сжимало горло. Наверное, мы были единственными, кто не нарядился в костюмы, предпочтя им обычные джинсы и кроссовки. Я уже была готова схватить всех за руки и предложить бежать отсюда, как вдруг, отступив назад, чтобы пропустить группу ряженых с бубнами, я наткнулась на кого-то спиной.

Я обернулась, чтобы извиниться, и у меня перехватило дыхание. Сердце на мгновение замерло, а потом рванулось в бешеной пляске.

Дмитрий.

Он стоял, словно всегда здесь был, часть этого пейзажа, в своем неизменном темном пальто, и смотрел на меня с той самой, леденящей душу, вежливой улыбкой, что не достигала его холодных, всевидящих глаз. В алом, пульсирующем свете фонарей его лицо казалось еще более бледным, почти прозрачным, и неестественно гладким.

— Кира! — произнес он, и его бархатный, спокойный голос прозвучал так же, как за чаем в нашей гостиной, будто мы встретились на благотворительном приеме. — Какая приятная и, признаться, ожидаемая неожиданность. И я вижу, вы не одни. Какой сплоченный коллектив.