Город запретов

Глава 18 Почти конец

Глава 18. Почти конец

Кира

Леши и Олега больше не было. Они исчезли, словно их стерли ластиком с рисунка реальности. Все о них забыли. Пропали все их вещи. Их семьи не оплакивали утрату, потеряв способность плакать вместе с воспоминаниями.

Стало быть, мы, кроме Дианы, были единственными, кто помнил ребят.

Отличный способ присвоить что-то себе. Сделать прошлое более личным.

В школе мы наконец-то могли ходить спокойно. Теперь элите не было до нас никакого дела. Радость омрачало отсутствие друзей и то, что июнь официально считался учебным месяцем и старшеклассников.

Жизнь не справедлива.

Впрочем, ситуация кардинальным образом поменялась через две недели после обеда. При выходе из столовой я столкнулась с Дианой. Вернее, с торнадо из ярости и боли, которое носило ее имя. Без предисловий, с тигриным свирепым рыком, она замахнулась и со всей дури отвесила мне пощечину.

Воздух с шипением вырвался из моих легких. Щека вспыхнула ослепительным белым огнем, от которого потемнело в глазах. В ушах взревел набат, заглушая гул коридора. Мир поплыл, запрокинулся, превратившись в кашу из искаженных лиц и пятен света. Я стояла, пошатываясь, чувствуя, как по моей коже ползут мурашки шока. Ее лицо, обычно безупречное, было искажено гримасой чистого, неподдельного страдания. Кожа побелела, как мрамор, а сапфировые глаза, казалось, впитали в себя всю тьму мира, полые ненавистью и невыносимой, кричащей болью.

— ТЫ ЗНАЛА! — ее голос не был криком. Это был вопль раненого зверя, рвущийся из самой глотки, оглушительный и леденящий душу. — Ты знала, что Ваню, Алену и Изабель тоже сотрут! И ничего мне не сказала! Ни-че-го!

Она снова рванулась ко мне, пальцы сжались в кулаки, намереваясь не просто ударить, а разорвать, вырвать клоки плоти. Но Рома резко, почти грубо, отпихнул ее, встав между нами живым щитом.

— Диана, хватит! — его голос прозвучал хрипло и резко, как удар бича, но в нем я слышала ту же выжженную пустыню, что была и во мне.

Мы все были морально опустошены.

Диана отпрянула, но не от страха. Ее грудь судорожно вздымалась, слюна брызнула с ее губ, когда она выкрикивала слова. Она не пыталась подойти снова. Она просто смотрела на меня, и ее взгляд был тяжелее десятка пощечин, он вдавливал меня в пол, заставляя чувствовать себя ничтожным, пресным насекомым.

— Они были моими друзьями, Кира! — в ее горле срывался стон, слезы, которые уже не могли пролиться, душили ее изнутри. — Моими друзьями! А ты… ты просто промолчала, хотя МОГЛА ИХ СПАСТИ!

Могла их спасти.

Эти слова вонзились в сердце острее любого ножа, оставив после себя ледяную, кровоточащую пустоту. Они прошили мозг, отозвавшись оглушительным эхом.

Да, могла. Но не спасла. Потому что они были ужасными людьми, потому что миру без них стало лучше…

— Я… — мой голос сорвался, превратившись в хриплый, беззвучный выдох. Горло сжалось в тиски. — Мне очень жаль…

— Врешь! — выплюнула она, и каждое слово было отравленной иглой. — Будь тебе жаль, ты бы не стояла столбом! Ты бы ползала на коленях и умоляла их поставить печати!

Рома все еще стоял между нами, его плечи были напряжены, а во взгляде, брошенном на меня, читалось не просто осуждение, а тяжелое, безмолвное разочарование.

Не вам, черт возьми, меня судить.

Эта мысль пронеслась в голове, слабая и беспомощная, как последний вздох.

— А что бы изменилось, Диана? — наконец выдавила я, и слова, липкие и противные, вылезали наружу, будто из открытой раны. — Если бы я тебе сказала: «Диана, завтра они исчезнут», что бы ты сделала? Стала бы держать их за руки, пока они не растают у тебя в ладонях? Стала бы орать их имена, пока сама не охрипнешь? Это не помогает! Ты слышишь?! Это не останавливает стирание!

— Я бы поставила Владу и Егору печати, чтобы они их помнили! — закричала она в ответ, и в ее глазах плясали безумные огоньки отчаяния. — Мы бы хоть попрощались! Мы бы сказали им, что они были нам дороги! А теперь… теперь ничего не исправить! Ничего! Потому что ТЫ, эгоистичное отродье, посчитала, что лучше ничего не говорить! Решила, что вправе вершить суд!

– А как поступили вы? – вновь и вновь вбивала я слова, точно гвозди, в непробиваемую броню ее спокойствия. – С Лерой, с Сережей? С Семеном? Как ты поступила с нами?

Губы Дианы искривились в уродливой пародии на улыбку, и она засмеялась. Этот звук не имел ничего общего с весельем; он был ржавым скрежетом затворов в преисподней, леденящим душу предвестником пыток. В ее смехе была та бездонная, вековая жестокость, что заставляет ангелов ронять крылья.

– Забавно… – выдохнула она, и в ее глазах заплясали адские огоньки. – Помните, что вы мне ответили, когда я вам делала печати? Что не пожертвуете жизнями других людей. Я даже почти вам поверила… А ты, оказывается, похожа на меня сильнее, чем думаешь… Или это Тьма так повлияла на тебя?

Холодная ярость, острая и точная, как отточенный клинок, пронзила меня. «Ни капли, – сказала я себе. – Не дай ей ни капли сомнения».