Город запретов

Глава 19 Ночь карнавала

Глава 19. Ночь карнавала

Ксюша

В эту ночь старинный дом выглядел еще более зловещим.

Мы застыли на краю леса, в том самом месте, где знакомый мир городского парка обрывался, уступая место иному. Ледяное дыхание ветра рвало полы наших плащей, словно последний, отчаянный знак, мольба повернуть назад, пока не поздно. А впереди, разрывая багровое, живое небо, вздымался Кровавый особняк. Он был кошмаром, отлитым в камне, чудовищным анахронизмом, вклиненным меж вековых дубов. Стены его, отполированные до зловещего зеркального блеска, отражали не кроны деревьев, а нечто иное — искаженные, вытянутые тени, насмехаясь над самой реальностью. Слепые, черные провалы окон и зияющая арка входа, обрамленная резьбой из сплетающихся существ, завершали картину абсолютного безумия.

Я отвела взгляд от чудовищного зрелища и посмотрела на Рому. Мы оба оделись, как на собственную казнь, и наши наряды, столь нелепые в этой гиблой чаще, с пугающей точностью отражали наши сущности.

Рома замер в своем классическом «костюме ботаника»: клетчатая рубашка, педантично застегнутая на все пуговицы, галстук и натянутые коричневые брюки. Его огромные очки в роговой оправе он поправлял нервным, отработанным жестом, и от этого он казался заблудившимся школьником, перенесенным с олимпиады по физике прямиком в преддверие ада. Пальцы судорожно сжимали старую трость, чей набалдашник — хрустальная сфера — был теперь мертв и безжизненно тускл.

На мне было лишь простое белое платье. Пастельное, почти невесомое, купленное мамой для выпускного, который так и не случился. Его кристальная чистота и наивный фасон были вызовом всему, что нас окружало — этому лесу, этому пульсирующему небу, этому дому. Под струящимся подолом я ощущала грубую ткань потертых джинсов и надежные кроссовки — мой жалкий, тайный арсенал. Белое платье стало саваном для моей отваги, и в этом подвенечном саване я шла навстречу тьме, держась за руку Ромы — моего единственного якоря в наступающем хаосе.

— Ты уверена, что мы должны это сделать? — его голос был едва слышен, пронизан до дрожи.

— У нас нет выбора, — так же тихо ответила я. – Иначе с нами произойдет то же, что и с остальными.

Мы переступили порог. И мир перевернулся.

Звуки ворвались в нас, как физический удар, вышибая воздух из легких. Это не была музыка. Это была акустическая пытка. Виолончели выводили низкие, стонущие, похоронные аккорды, флейты визжали пронзительно, как раненые птицы, а барабаны отбивали неровный, судорожный ритм, заставлявший сердце спотыкаться и замирать в груди. В огромном, как готический собор, зале с витражными окнами, изображавшими немыслимые муки и извращенные ритуалы, в полумраке кружились пары.

И тут же, следом за звуковой волной, накатил страх. Не тревога, не беспокойство, а плотный, почти осязаемый ужас, который обволакивал кожу ледяной пленкой. Он подползал по позвоночнику мелкими, цепкими мурашками, сжимал горло холодным комом, от которого не было спасения. Каждый вздох, густой от запаха дорогих духов, меди и тления, словно втягивал этот страх внутрь, наполняя легкие не воздухом, а ледяной тяжестью. Сердце, уже сбитое с толку барабанами, не билось, а мелко и часто трепетало, как птица, попавшая в капкан.

Люди… или то, что когда-то ими было. Их наряды были шедеврами порока и безумия. Дамы в платьях, сшитых из шипящих, переплетающихся живых змей; кавалеры в мундирах, отливавших странным блеском, словно сшитых из высушенной человеческой кожи; существа в масках, до жути реалистичных, так что казалось — это их настоящие лица, навеки застывшие в гримасе, где восторг неотделим от ужаса.

Кто это такие?

И тут рождалась нервозность — острая, как лезвие бритвы. Она заставляла взгляд метаться, выхватывать из полумрака пугающие детали: слишком долгий взгляд маски, обращенный на нас, неестественный изгиб руки партнерши, скольжение змей по шелку. Пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, ноги немели, но были готовы в любой миг рвануться с места, хотя куда? Бежать было некуда. Этот зал был ловушкой. Каждый нерв натянулся, как струна, готовая лопнуть от очередного пронзительного визга флейты или взрыва того самого, невыносимого смеха.

Воздух был густым, удушающим, пахло дорогими, тягучими духами, прокисшим вином и чем-то еще, знакомым и отвратительным — медью, влажной землей и тлением, как в давно вскрытом склепе.

И все они смеялись. Смех был самым жутким, самым невыносимым. Он лился безудержным, истеричным потоком, сотрясая зал, но в глазах танцующих не было ни единой искры веселья. Только пустота. Глухая, бездонная. Или ненасытный, хищный голод. А в нас тем временем звучала лишь одна, оглушительная симфония паники — громкий, навязчивый стук собственной крови в висках, заглушить который не могла даже вся эта адская какофония.

Мы замерли у стены, пытаясь стать частью теней, но тени здесь были иными, живыми и враждебными. Адская какофония музыки и смеха билась в висках, и каждый нерв был натянут до предела. Я искала хоть один знакомый, человеческий взгляд в этом море масок и пустоты.

И вдруг я увидела их. Словно два темных изваяния, застывших в бурлящем котле безумия.

Они стояли в стороне, прижавшись к холодной поверхности огромной колонны, оплетенной резьбой из стонущих лиц, которые, казалось, шептали проклятия в такт дисгармоничной музыке. Двое. Они не танцевали. Не смеялись. Они просто стояли, в их позах читалось то же оцепенение, тот же животный ужас, что сжимал и мое горло ледяной рукой. Но что-то было не так, какая-то фальшивая нота в их отчужденности.