Горячий сын моей подруги

Пролог. «Взрослые никогда не скучают?»

Пролог. «Взрослые никогда не скучают?»

Я не верю в судьбу. Ни в знаки, ни в предопределение, ни в эту чушь про «встречи, которые меняют жизнь». Жизнь меняют только собственные идиотские решения. И у меня за плечами их было достаточно, чтобы знать: Вселенная равнодушна. Она не рисует тебе стрелок на асфальте, чтоб подсказать правильное направление.

Поэтому, когда таксист высадил меня у знакомых ворот, я думала только о трёх вещах.

Адская жара. Бутылка белого вина, которую я везла в подарок. И томная пустота внутри — та самая, что появляется после развода, когда понимаешь: десять лет брака растворились, как аспирин в стакане воды. Остался только горький и противный осадок на дне.

Лариса ждала на крыльце. Моя подруга — единственная, кто не сказал «я же говорила», когда мой бывший муж укатил в закат с молодой и упругой фитнес-тренершей. Лара просто прислала мне билет на самолёт.

«Прилетай, Мариш. Подышишь морским воздухом. Море будет принадлежать только нам троим — тебе, мне и бокалам с алкоголем в наши руках».

Как я могла отказать лучшей подруге, в её просьбе?

Я вылезла из машины, и греческий август ударил мне в лицо всем, чем мог. Олеандры за забором пахли горьким миндалём. Цикады надрывались так, будто оплачивали ипотеку своим голосом. А за спиной у Ларисы — в дверях террасы — стоял он.

Я не узнала его сначала. Потому что в моей памяти Платон остался тем девятилетним пацаном с оттопыренными ушами и смешными веснушками на щеках. Тем, кто показывал мне коллекцию камушков с пляжа. Тем, кто спрашивал: «Тётя Марина, а правда, что взрослые никогда не скучают?»

Сейчас он заполнял собой дверной проём.

Я не преувеличиваю. Сто девяносто сантиметров! Или чуть меньше. Но когда кто-то стоит так, будто дверь сделана под него — это замечаешь. Широкие плечи, обтянутые серой хлопковой футболкой. Руки. Боже, руки — с чёткими венами, спускающимися от локтей к запястьям. Загар. Такой ровный, средиземноморский — не пляжная полосатая пестрота, а сплошное золотистое полотно на коже.

Лицо он поднял — и я увидела глаза. Тёмные. Как маслины, вымоченные в вине. В них не было детского интереса. Только любопытство. То самое, опасное — когда мужчина смотрит на женщину не как на «мамину подругу», а как на...

Не додумывай, Марина. Прошу, остановись.

— Марина! — Лариса обняла меня с такой силой, что я едва не выронила пакет с вином. — Ты! Наконец-то! Два года! Два грёбаных года, мы не виделись!

— Ларис, ты меня задушишь, — прохрипела я, но не менее крепко, обняла в ответ. От неё пахло выпечкой и тем самым греческим пирогом с фетой, который она делала лучше всех в мире.

— Иди сюда, — она отстранилась, сжала мои плечи, оглядела с головы до ног. — Господи, ты вообще не меняешься. Та же талия. Те же глаза. Я завидую, чёрт возьми!

— Лара, прекрати.

— Правда. Тридцать восемь? Да ты на свои тридцать не тянешь.

— Ты льстишь мне.

— Я серьёзно. — Она обернулась. — Платон! Иди поздоровайся. Ты же помнишь тётю Марину?

Он сделал шаг вперёд, и я почувствовала — физически, животом — смещение воздуха. Это глупо. Воздух не может смещаться, когда кто-то идёт. Но в груди стало теснее.

Он смотрел сверху вниз. Почти на две головы выше, хотя я в босоножках на каблуке, он в сандалиях, но разница очень сильно чувствовалась.

— Конечно, помню, — сказал он, с полуулыбкой.

Этот голос. Я ожидала услышать юношескую ломкость, хрипотцу переходного возраста. Вместо этого — низкий, обволакивающий баритон. Как будто Платон, был вдвое старше своего возраста.

Он протянул руку. Но не ладонью для рукопожатия — а раскрытой, запястьем вверх. Жест, которого я не видела ни у одного взрослого мужчины, не то что у парня его возраста.

— Здравствуйте, тётя Марина.

«Тётя».

Правильно. Всё правильно, идиотка. Ты на девятнадцать лет старше. Ты носила его на руках, когда у него резались зубы. Ты вытирала ему сопли и клялась Ларисе, что «мальчики перерастут все свои капризы».

Я вложила свою ладонь в его. Пальцы сомкнулись — не сильно, не слабо. Именно так, как держат, то чем дорожат.

— Здравствуй, Платон, — сказала я ровно. — Ты так вырос.

Вырос? Кретинка. Он не вырос. Он выстрелил. Взорвался. Переписал заново всё, что я знала о подростках, которых видела последний раз десять лет назад.

— А мне казалось, тётя Марина, что для тебя я навсегда останусь маленьким, — угол его красивых губ дёрнулся вверх.

Лариса уже тащила чемодан в дом, не глядя на нас. И правильно. Если бы она посмотрела на моё лицо в ту секунду, она бы что-то сразу заметила.

И этого не должно было случиться!

Я отдёрнула руку первой.

— Помоги с сумками, Платон.

— Конечно, — кивнул он. — Тётя Марина.

Трижды повторил слово «тётя» за две минуты. Будто пробовал его на вкус. Будто проверял — как оно царапает ухо.