Горянка поневоле: чужая жена для джигита

Петербургская тоска

Июль в Петербурге выдался душным и злым. Небо над Невой затянуло низкими серыми облаками, которые никак не могли пролиться дождём, а только давили на город сырой тяжёстью, заставляя каменные дома потеть и покрываться противной липкой испариной. Анастасия стояла у окна своей спальни на втором этаже, и лоб её касался прохладного стекла. За окном, на Морской улице, изредка проезжали экипажи, и цокот копыт разбивался о гранит мостовой глухим сухим звуком, похожим на щёлканье бильярдных шаров. Этот звук всегда напоминал ей о муже, потому что Юрий, когда бывал дома, любил по вечерам играть в бильярд с приятелями, и шары стучали так же отрывисто и весело.

Сегодня утром она снова ждала письма. И снова не дождалась.

Ей было всего девятнадцать, и брак её длился четыре месяца, из которых три недели она уже жила вдовой при живом муже. Юрий отправился на Кавказ в середине июня, и с тех пор от него пришло только два письма. Первое — короткое, в три строки, где он сообщал, что доехал благополучно и что начальство довольно его усердием. Второе — длиннее, но такое беспокойное и сбивчивое, что Настя перечитывала его раз десять, пытаясь разобрать не столько слова, сколько то, что пряталось между ними.

«…Третью ночь не спим, стоим лагерем у самого обрыва, вокруг горы, такие огромные, что кажется, они вот-вот упадут на тебя. Ты бы испугалась, Настенька, тут всё чужое, дикое, и люди совсем не такие, как в Петербурге. Вчера играл в штосс с ротмистром Буткевичем и проиграл двести рублей. Не сердись, душа моя, это просто случайность, в следующий раз обязательно отыграюсь. Здесь нет другой забавы, только карты да вино, а я без карт совсем затоскую…»

Она тогда смяла письмо в комок, потом разгладила, потом снова смяла. Двести рублей — это была половина её месячного содержания, которое Юрий оставил ей перед отъездом. Она понимала, что мужчинам на войне скучно, что они от безделья ищут острых ощущений, но внутри всё равно поднималась горькая волна обиды. Как можно, находясь за тысячу вёрст, в опасности, среди чужих гор и враждебных племён, думать о картах? И как можно после этого писать жене, словно ничего не случилось, и добавлять «не сердись»?

Она сердилась. И от этого сердилась на себя ещё больше, потому что любила его. Любила так сильно, что иногда эта любовь мешала дышать, особенно по ночам, когда она оставалась одна в широкой постели, где подушки ещё хранили его запах — смесь табака, одеколона и чего-то своего, юрьевского, тёплого и надёжного.

Анастасия вышла из спальни и спустилась в столовую. Там уже был накрыт завтрак, и горничная Дуняша, девушка лет семнадцати с вечно испуганным выражением круглого лица, стояла у буфета, перебирая салфетки. Увидев барыню, она замерла и вытянулась в струнку.

— Письма не было, Дуняша? — спросила Настя, хотя знала ответ.

— Никак нет-с, барыня. Почтальон приходил, только газеты принёс да счёт от модистки.

Настя кивнула и села за стол. Кофе остыл, и сливки свернулись противной плёнкой. Она отодвинула чашку и взяла вместо неё вчерашний номер «Северной пчелы», где на первой странице печатали сводки с Кавказа. Сухие казённые строки сообщали о стычках с горцами, о потерях, о том, что «отряд подполковника князя Орбелиани одержал победу в Чеченском ущелье». Ни слова о Тенгинском полку, где служил Юрий. Ни слова о её муже.