Господин мой 2

Глава 1. Концерт

За полчаса до выхода Лейн в четвёртый раз проверял струны на басовой ноте. Если бы струны умели жаловаться, они бы давно написали в профсоюз — на моральное давление и нездоровую обстановку.

— Лейн, — сказала Крис.

— Что?

— Они настроены.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Затем, — сказал он и провёл по струнам снова.

Я бы тоже хотела что-нибудь подёргать, думала Крис. Желательно нервную систему того, кто решил, что петь перед сотней незнакомых людей — это хорошая идея. В чужом теле, на чужом языке, с Тенью, которая в любой удобный момент может пойти знакомиться с публикой лично. И с репертуаром, в котором три из шести песен в моём прежнем мире пели либо пьяные англичане на стадионах, либо женщины, выгоняющие из дома неверных мужей. Здесь, разумеется, никто этого не подозревал. Здесь это звучало как философия и духовные искания. В Аррене вообще много чего звучало как духовные искания — например, объявление о продаже дров.

Комната за сценой была маленькой и пахла пылью и яблоками, причём непонятно откуда яблоки, может, у кого-то лежали в сумке. Второй музыкант, с тем странным виолончельным инструментом, сидел на ящике и читал книгу. Третий чистил барабан тряпочкой. Все трое были спокойны, и от этого спокойствия Крис было только хуже.

Она встала и подошла к щели в занавесе.

Зал заполнялся. Места были недорогие, и публика собиралась пёстрая: мужчины в простых пиджаках, несколько пар постарше, в первых рядах — компания студентов, судя по виду, из музыкальной школы. Дальше сидели отдельные женщины, по одной или по две, с покрытыми плечами, как полагается на публичных вечерах в Аррене. Мужья остались дома. Или придут позже. Или не существовали в природе — тут уж как получится.

Сотня человек — много, если считать каждого по отдельности, и до смешного мало, если вспомнить, как мало это в итоге значит.

Крис закрыла глаза и попробовала слушать.

«Отклик» был ровным — фоновый шум сотни Теней, без острых пиков. Усталость, ожидание, чьё-то сдержанное раздражение в дальнем ряду, что-то похожее на тоску у женщины ближе к проходу. Обычный человеческий вечер. Её саму никто пока не слышал, потому что она ещё ничего не делала, и это давало время.

— Мира.

Она открыла глаза. Лейн стоял рядом, без инструмента, с тем выражением, какое у него бывало, когда он переставал думать про струны и начинал думать про людей.

— Если что — просто выходишь и поёшь, — сказал он. — Не думай про зал, про меня, про текст, если он сам идёт. Если собьёшься, я подхвачу.

— А что может сбиться?

Лейн посмотрел на неё долгим взглядом.

— В том и дело, что не знаю. Потому и предупреждаю заранее.

Логично. Спорить было не с чем.

В коридоре что-то скрипнуло, и в комнату заглянул человек, который занимался вечером, — сухой, нервный, с папкой под мышкой, как будто папка могла защитить его от любой неприятности.

— Через пять минут, — сказал он и исчез.

Крис посмотрела на свои руки. Руки Миры. За эти месяцы она привыкла к ним настолько, что иногда забывала, что они не её. Сейчас вспомнила. Пальцы были холодные.

Хорошо хоть не дрожат, подумала Крис. Маленькие радости.

---

Свет в зале приглушили. Голоса опадали неровно, как опадают волны, когда выключают ветер. Лейн вышел первым, без объявления, с инструментом — на стуле у края сцены. Двое других сели чуть в глубине. Это была их договорённость: никаких представлений, никаких «а сейчас перед вами», никаких имён. Музыка должна была начаться сама.

Лейн взял первую ноту.

Низкая, длинная, без украшений. В зале затихли по слоям: сначала ближние ряды, потом дальние, потом тот человек где-то у стены, который ронял что-то металлическое и поднимал.

Вторая нота. Третья. Виолончельный инструмент вступил снизу, как тёплая вода под ноги.

Крис вышла.

Не глядя в зал. Нара говорила, что зал нужно почувствовать, а не разглядывать, и сейчас Крис понимала почему. Если разглядывать, то сразу видишь сто пар глаз, и сто пар глаз — это слишком много для одного человека. А если чувствовать, то это просто тёплое присутствие, как в комнате, где есть камин.

Она подошла к своему месту, повернулась лицом к залу… взгляд — не выше второго ряда.

И запела.

Первая песня была спокойной и тягучей — Лейн настоял, чтобы открывали именно ею. «Не пугай людей сразу, — говорил он. — Дай им устроиться». В её прежнем мире эту вещь сочинили четверо англичан с такими лицами, что им бы только в кабаке драку начинать, и пели они её обыкновенно орущим хором, в основном пьяные. В Аррене с её плотной аранжировкой и текстом про то, что «возможно, ты тот, кто меня спасёт», песня превращалась в проникновенное духовное обращение. Местный слушатель воспринимал её как медитацию о вере в другого человека. Крис, переписывая текст под местные нормы, чуть не плакала — не от красоты, а от того, какие лица были бы у тех англичан, если бы им показали, что из их пьяной баллады можно сделать в нужном контексте.

Мелодия плыла ровно, и текст лежал на ней так, будто всегда там и был. Крис слышала собственный голос со стороны, как иногда слышишь его в записи, и удивлялась, что он звучит уверенно. Это был, наверное, голос Миры, а не её. У Миры голос был спокойнее. Спасибо тебе, Мира, подумала Крис куда-то внутрь. Сегодня ты особенно полезна.

Зал слушал.

Она это чувствовала через «отклик» — не как мысль, а как изменение фона. Сто Теней притихли разом, как затихает шум листьев, когда меняется ветер. На репетициях такого не было, потому что на репетициях слушали трое. Сто было другим количеством. Сто — это уже масса, и масса откликалась иначе.

Первая песня закончилась мягко. В зале не сразу поняли, можно ли хлопать, и пока думали, Лейн уже начинал вторую.

Вторую Крис любила больше. Она была быстрее, с двойным ритмом в припеве, и текст там был не про любовь, а про дорогу. В её прежнем мире её сочинили два шотландских брата с одинаково плохими зубами, и в оригинале парень обещал девушке, что пройдёт пятьсот миль ради неё, а если надо, ещё пятьсот сверху. У шотландцев это звучало как обыкновенное преувеличение влюблённого, который вряд ли пройдёт и пятьдесят, но обещать любит. В Аррене, в женских устах, в мире, где охраняемое лицо не может выйти за ворота без подписанного мужем письма, «я прошла бы пятьсот вёрст и ещё пятьсот вёрст сверху ради того, кто меня ждёт» звучало совсем иначе. Не как любовная гипербола. Как тихий побег, замаскированный под романтику.