Господин мой

Глава 1. Вакансии

Если бы мне кто-нибудь сказал, что я умру в шестнадцать лет, то я бы, наверное, поспорила. Не потому что была особенно оптимистичной, а просто потому что шестнадцать лет — это тот возраст, когда смерть кажется чужой историей, которую рассказывают в новостях про других людей. Не про тебя. Никогда про тебя.

Никто мне ничего не сказал, поэтому в то утро я просто шла по улице в наушниках, наслаждалась тем, что учёба закончилась три часа назад, и думала примерно ни о чём. Это было хорошее состояние. Я его ценила.

Погода была хорошая. Солнце светило с той степенью интенсивности, когда тепло, но ещё не жарко, асфальт не раскалился, и идти было приятно. Я только что вышла из кафе, где мы с девчонками просидели дольше запланированного — Натка заказала третий латте и начала рассуждать о смысле жизни, что всегда затягивает. В наушниках как раз включился мой самый любимый трек, тот самый, под который я обычно ускоряю шаг и смотрю вперёд поверх голов, а не под ноги.

Именно поэтому я не заметила мазерати.

Вернее, заметила. Просто на полсекунды позже, чем следовало. Он летел по улице с такой скоростью, словно водитель заключил пари с физикой и очень хотел выиграть. Я успела подумать — вот идиот — и на этом мои светские мысли закончились. Удар был такой силы, что следующие секунды я провела в воздухе, что само по себе было бы занятным опытом при других обстоятельствах. Пятнадцать метров, если кто-то потрудился посчитать. Приземление вышло без аплодисментов.

Боли не было. Это меня удивило, я всегда предполагала, что умирать больно. Оказалось, нет, по крайней мере не сразу. Просто тишина внутри, хотя снаружи всё было наоборот: кто-то кричал, над головой мелькали лица, какая-то женщина прижимала руки к щекам с видом человека, увидевшего что-то принципиально невозможное. Мужчина в сером пиджаке тянул из кармана телефон, то ли звонить в скорую, то ли снимать. Может, хотел сделать фото для истории. Может, просто не знал, что делать, и телефон был первым рефлекторным движением. Я бы не осудила — я сама иногда так делаю.

Делала. В прошедшем времени, как выяснилось.

Я так и не поняла, что он там снимал. Не успела.

Свет появился раньше, чем я сообразила, что темнота уже наступила.

Тоннель существует — все возвращенцы с того света говорили правду, что приятно знать. Белый, тёплый, немного похожий на длинный переход в метро, только без запаха и рекламы ортопедических матрасов. Я пролетела по нему быстро и оказалась в месте, которое было полно света — не лампочного, не солнечного, а какого-то другого, без источника, просто везде сразу и нигде конкретно. В центре этого света стоял силуэт, яркий настолько, что смотреть на него можно было только вскользь, как на солнце.

Я подумала — бабушка. Она умерла три года назад, и если кто-то из моих близких мог оказаться по ту сторону, то только она. Но силуэт был слишком высоким и слишком официальным, что ли. Бабушка никогда не производила впечатления официального человека — она производила впечатление человека, который сейчас угостит тебя пирогами и расскажет что-нибудь смешное про соседку с третьего этажа.

Это была явно не она.

— Кто вы? — спросила я. — И где я нахожусь?

— Хм, — сказал силуэт, и голос у него оказался низким, чуть насмешливым — не злобно, скорее с интересом, как смотрят на неожиданно занятный экспонат. — Я Хель. Повелительница мира мёртвых. Забочусь о душах, не попавших в Вальхаллу. А в Вальхаллу ты, надо полагать, не особо и стремилась.

В школе я несколько лет увлекалась скандинавской мифологией — читала всё подряд, от академических пересказов до фанфиков сомнительного качества. Хель я знала: дочь Локи, правит Хельхеймом, наполовину живая наполовину мёртвая, просто выполняет работу и никого особо не обижает. В теории я была готова к такой встрече. На практике — нет, потому что никто никогда не бывает готов к такой встрече, и особенно в шестнадцать лет, стоя посреди безымянного света без источника после того, как тебя сбила машина на пешеходном переходе.

Но паниковать было некогда, поэтому я не паниковала.

— Очень приятно, — сказала я, потому что вежливость в критических ситуациях — это последнее, что у нас остаётся. — Я Кристина. Хотя вы, наверное, уже знаете.

— Знаю, — подтвердила Хель. — И знаю, что ты не из тех, кто долго тратит время на растерянность. Поэтому перейдём сразу к делу. У тебя есть возможность продолжить существование. Не здесь — живой, в теле, в мире.

— Снова родиться? — Я представила себя орущим младенцем в роддоме, потом себя в первом классе с бантами, потом снова в шестнадцати годах с нуля, и внутренне поморщилась. — С самого начала, со всем этим?

— Это один из вариантов. Но не единственный. — Хель сделала что-то неуловимое — не жест, скорее намерение жеста. — Можно воплотиться в уже существующего человека. Чьё тело свободно или вот-вот освободится. Сейчас... — пауза, будто она листала что-то мысленное. — Секундочку.

Ожидание вышло неловким. Я стояла, богиня смерти проверяла свой список, и я успела подумать, что загробный мир устроен примерно как отдел кадров — только с хуже прописанными вакансиями и без чая на собеседовании. И судя по всему, с одним менеджером на весь поток.

— Итак, — сказала наконец Хель. — На сегодня две позиции. Первая: молодой охотник, средневековье, умирает прямо сейчас от тяжёлой болезни. До недавнего времени крепкий и здоровый. Жена, изба и лес прилагаются. Душа его уже почти ушла, тело освобождается. Жизнь простая, понятная — охота, костёр, зима девять месяцев в году.

— И жена, — добавила я.

— И жена, — согласилась Хель без какой-либо интонации. Совсем без какой-либо.

— Понятно. А вторая позиция?

— Другой мир. Не твой. Молодая женщина, двадцать два года, в коме. — Она помедлила. — Попала туда после того, как её избил муж. Её душа тоже уходит. Тело будет свободно. Но я обязана предупредить: мир там тяжёлый. Тоталитарный. Женщины там юридически бесправны — не как красивая фигура речи, а буквально, по закону, с документами и печатями. Одно неверное слово, один взгляд не в ту сторону, любое отступление от нормы — последствия будут очень серьёзными. Это не метафора.

Я помолчала, прокручивая оба варианта.

— Значит, выбор такой, — произнесла я медленно. — Средневековый охотник, который каждый день убивает безобидных зверушек, чтобы не умереть с голоду, а по ночам развлекается с женой, которую я в глаза не видела. Или молодая женщина в государстве, где меня могут повесить за косой взгляд. Это всё, что есть в наличии?

— В целом, — сказала Хель.

— Богатый выбор. Прямо Жанна д'Арк из параллельного мира или неандерталец со стажем.

— Жизнь охотника объективно безопаснее, — заметила богиня, и в её голосе мне почудилась осторожность — аккуратная, профессиональная, как у врача, который говорит правду, но не хочет пугать раньше времени. — Там нет системы, специально выстроенной против тебя. Там просто природа, холод и необходимость добывать еду. Это честнее.

— Зато скучнее.

Хель промолчала. Это было очень красноречивое молчание — из тех, которые говорят «я не буду это комментировать, но ты права».

— Подождите, — сказала я. — А мои знания? Я туда отправляюсь пустая или нет? Языки, программирование, музыка. Бразильское джиу-джитсу вместе с рукопашным. Всё это исчезнет как утренний туман?

— Если считаешь, что они тебе нужны — они останутся, — ответила Хель. — Но учти: тело другое. Навыки в голове есть, а мышечная память и физические возможности — другие. Придётся нарабатывать заново. Это не быстро и не просто.

— Но знания в голове остаются.

— Остаются.

Я подумала про языки — пять более или менее уверенных, ещё два в процессе. Про программирование, которое учителя называли талантом, а я называла здравым смыслом и упрямством. Про музыку. Про книги, которые я читала и помнила целыми кусками. Про песни — сотни песен в голове, от классики до того, что выходило в прошлом месяце.

А потом я подумала вот о чём: в мире, где история пошла иначе, очень многого из всего этого попросту не существует. Ни книг, которые я знаю. Ни песен. Ни изобретений, ни фильмов, ни целых пластов того, что у меня в голове и что мне кажется само собой разумеющимся.

Это была неожиданно интересная мысль. Очень неожиданно интересная — особенно для человека, который пять минут назад был сбит машиной и технически мёртв.

— Решено, — сказала я. — Беру тоталитаризм.