Господин Ревиниат

Глава 2: Фронезис

„Конец войны видели только мёртвые.“ — Платон

Рассвет в Пелесе пробивался сквозь завесу серого тумана, цепляющегося за верхушки сосен и крыши покосившихся хибар. Холодный воздух колол кожу, пропитанный запахом сырой земли и далёкого дыма. Окард ехал впереди, его тяжёлый скакун ступал уверенно, подковы звонко впечатывались в грязь. Ревиниат и двое других солдат следовали за ним. Животное нервно подрагивало под Ревиниатом, будто чуя напряжение, витавшее между четырьмя мужами. Другие двое солдат — угрюмый лучник по имени Тазир и молодой копейщик Элаким, чьи руки всё ещё дрожали от пережитого боя, — держались обособленно, обмениваясь редкими фразами, больше похожими на ворчание.
Пелес встретил их тишиной, нарушаемой лишь скрипом ветряной мельницы на окраине да слабым лаем тощей собаки, что кружила у забора. Город казался вымершим: окна заколочены, дворы пусты, лишь ветер гонял клочья соломы по утоптанным тропам. Ревиниат втянул воздух — пахло плесенью, гниющим деревом и чем-то кислым, вроде перебродившего пойла. Здесь не было жизни, какой он ожидал от города: ни детских голосов, ни стука топоров, ни запаха свежего хлеба. Только тень страха, осевшая на всём, как пыль.
— Где все? — пробормотал Элаким, его голос надломился, выдавая юный возраст.
— Прячутся, — отрезал Окард, не оборачиваясь. Его тон был сухим, как щёлкнувший хлыст. — Или сбежали. Если батодамисты уже здесь побывали, то зря прячутся. Всё равно найду.
Ревиниат промолчал, но пальцы его сжали поводья чуть сильнее. Он слышал, как Окард дышит — ровно, но с едва уловимой хрипотцой, будто сдерживал гнев, копившийся всю ночь. После засады капитан стал резче, движения его — угловатыми, а слова — острыми, как лезвие его клеймора. Ревиниат чувствовал это ещё у ручья: Окард не просто хотел собрать людей — он жаждал выместить своё разочарование.
Они въехали на площадь — небольшую, окружённую низкими домишками с провалившимися крышами. В центре стоял колодец, над которым висело ведро, покачиваясь от ветра. Окард остановил коня, спрыгнул с седла с тяжёлым стуком доспехов и окинул взглядом пустоту. Ревиниат уловил слабый шорох — где-то за стеной одного из домов кто-то затаил дыхание. Живые всё-таки были.
— Выходите! — рявкнул Окард, и его голос раскатился по площади, отражаясь от деревянных стен. — По приказу короля Васаила, явитесь немедля, или я сам вас вытащу!
Тишина стала гуще, но затем послышались шаги — медленные, неуверенные. Из-за угла ближайшего дома показался мужчина, худой, с сальными волосами, прилипшими ко лбу. На нём был потрёпанный кафтан, а в руках — палка, больше похожая на костыль, чем на оружие. За ним вышла женщина, закутанная в серый платок, и двое детей, мальчик лет десяти и девочка помладше, цепляющаяся за подол матери.
— Господин… — начал мужчина, голос его дрожал, как лист на ветру. — Мы не вояки. У нас тут чума прошлась, полдеревни вымерло. Остались только такие, как мы… слабые, больные.
Окард шагнул к нему, и Ревиниат услышал, как металл его доспехов звякнул, выдавая напряжение в теле капитана.
— Слабые? — переспросил он, и в голосе его сквозила насмешка, смешанная с угрозой. — А батодамисты, думаешь, пожалеют твою слабость? Они вырежут вас всех, а девку твою заберут для утех. И мелкую тоже. Король платит за службу. Еда, серебро, защита. Или ты хочешь, чтобы я оставил вас тут подыхать?
Мужчина опустил голову, пальцы его сжали палку так, что костяшки побелели. Женщина всхлипнула, притянув детей ближе к себе. Ревиниат почувствовал, как воздух сгустился — запах страха, едкий и горький, исходил от семьи, смешиваясь с тяжёлым духом ржавчины от доспехов Окарда.
— Я не могу, господин, — выдавил мужчина. — Нога сломана ещё с осени, едва хожу. А дети… голодные, слабые. Чем мы вам поможем?
Окард молчал лишь мгновение, а затем резко схватил мужчину за ворот, рванув его к себе. Тот вскрикнул, палка выпала из рук, глухо стукнувшись о землю. Женщина закричала, но звук оборвался, когда капитан бросил на неё взгляд, полный холодной ярости.
— Знаю я таких, как ты, — прорычал он. — Защищать королевство ты слабый, а как детей делать, так сил хоть отбавляй.
Ревиниат напрягся. Он слышал, как сердце мужчины заколотилось — быстро, неровно, как у загнанного зверя. Дети заплакали, их тонкие голоса резали уши, а женщина шагнула вперёд, протягивая руки.
— Пощадите, умоляю! — голос её сорвался. — Мы не бойцы, мы никому не нужны…
Окард отпустил мужчину, тот рухнул на колени, хватаясь за грудь. Но капитан не остановился. Он схватил женщину за запястье, вывернув его с такой силой, что она взвыла, и толкнул её к детям. Те отшатнулись, споткнувшись о камни.
— Никому не нужны? — повторил он, и в его тоне зазвучала злоба, которой Ревиниат не слышал даже в бою. — А мне нужны. Королю нужны. Вы все мясо для войны, пока дышите. Или думаешь, я сюда за вашим нытьём приехал?
Ревиниат сжал поводья так, что кожа натянулась под пальцами. Этот Окард был не просто груб — он наслаждался властью, упивался страхом, что источали эти люди. Слепота не мешала Ревиниату видеть жестокость в каждом движении капитана, в каждом его слове. Он спрыгнул с лошади, шаги его были твёрдыми, несмотря на грязь под ногами.
— Хватит, — сказал он, голос его был низким, но резким, как удар кнута. — От них толку не будет. И ты это знаешь.
Окард замер, затем медленно повернулся к нему. Ревиниат ощутил жар его взгляда, тяжёлый, как раскалённый металл. Шаги капитана приблизились, и запах уксуса от его доспехов ударил в нос.
— Что ты сказал, циркач? — голос Окарда был тихим, но в нём звенела угроза.
— Я сказал, хватит, — повторил Ревиниат, не отступая. — Они не бойцы. Ты не сделаешь из них солдат, сколько ни угрожай. Это не люди для войны — это семья, которая едва выживает.
Окард шагнул ближе, и Ревиниат услышал, как рука капитана легла на рукоять клеймора. Металл звякнул, выдавая напряжение в пальцах.
— А ты, значит, боец? — Окард почти шипел. — Или это я "человек для войны"? У меня, по твоему, детей нет? Есть. А ещё у меня есть честь и совесть! И если королевству требуется моя помощь, то я даже не подумаю искать оправданий.
— Твоя мужественность неоспорима, — ответил Ревиниат, стараясь держать голос ровным. — Я лишь говорю, что ты зря тратишь время. Эти люди не пойдут за тобой. Они скорее умрут здесь, чем в бою. А если пойдут, то станут обузой, а то и против тебя оружие направят. Ты победить хочешь или злость свою выплеснуть?
Окард молчал, но дыхание его стало тяжелее, прерывистым. Ревиниат чувствовал, как напряжение между ними растёт, как воздух дрожит от невысказанной ярости. Тазир и Элаким переглянулись — он уловил шорох их движений, слабый скрип кожи, когда они сжали оружие, не зная, вмешиваться или ждать.
— Я не собираюсь с тобой дебатировать, циркач — насилу выдавил Окард, и голос его стал громче, резче. — Если ты собираешься стать солдатом королевской армии, то подчиняйся моим приказам. А если не будешь — оставлю вместе с ними гнить в этой дыре, и я сам прослежу, чтобы ни один из вас не вылез.
Он повернулся к мужчине, всё ещё сидевшему на коленях, и рявкнул:
— Вставай! Или я твоих сопляков прямо тут прирежу, чтобы ты шевелиться начал!
Женщина закричала, бросившись к детям, но Окард схватил мальчика за волосы, рванув его к себе. Ребёнок завопил, тонкий голос разорвал утреннюю тишину, и Ревиниат не выдержал. Он шагнул вперёд, врезавшись плечом в Окарда с такой силой, что тот пошатнулся, выпустив мальчика. Тот рухнул на землю, всхлипывая, а женщина подхватила его, оттаскивая назад.
— Ты совсем охренел, слепец — взревел Окард, восстанавливая равновесие. Его клеймор покинул ножны с резким звоном, и Ревиниат ощутил холод стали в воздухе, в дюймах от своего лица.
— Я спасаю тебя от ошибки, — ответил он, не дрогнув. — Чего ты добьёшься убив нас? Ради чего ты тогда воюешь, если не ради защиты этих людей?
Окард дышал тяжело, и Ревиниат слышал, как его пальцы сжимают рукоять меча. Напряжение повисло между ними, густое, как туман над Пелесом. Тазир кашлянул, шагнув ближе, но не решаясь вмешаться. Элаким замер, его дыхание стало прерывистым, выдавая страх.
— Вот уж делать мне нечего, как трусов защищать, — прорычал Окард, но в голосе его появилась трещина — неуверенность, смешанная с яростью. — Я вас всех, вместе с батодамистами, на костре видал, понял?
— Понял, — кивнул Ревиниат, но не отступил. Он чувствовал, как дрожит земля под ногами — не от страха, а от гнева, что рос в нём с каждым словом Окарда. Этот человек был не просто жесток — он был слеп, слепее, чем сам Ревиниат, не видя, что страх не рождает верность, а лишь ненависть.
Окард убрал меч в ножны, но звук этот был резким, как удар. Он повернулся к семье, всё ещё жавшейся друг к другу, и плюнул в их сторону.
— Живите пока, — бросил он. — Но если батодамисты придут, не ждите пощады. И помните о моей доброте. Не многих Окард щадил в этой жизни.
Он вернулся к коню, вскочив в седло с тяжёлым стуком. Ревиниат остался стоять, слыша, как семья шепчется за его спиной — тихие слова благодарности, смешанные со слезами. Окард бросил на него последний взгляд — Ревиниат ощутил его, как укол раскалённой иглы, — и крикнул солдатам:
— Уходим! По пути в Монореллу найдём кого покрепче.
Тазир и Элаким поспешили за ним, их шаги были быстрыми, почти бегом. Ревиниат же медлил. Он повернулся к семье, уловив слабый запах травяного отвара, исходящий от женщины — должно быть, она городской лекарь. Мужчина поднялся, опираясь на палку, и прохрипел:
— Спасибо…
Ревиниат кивнул, не найдя слов. Он вернулся к своей лошади, забрался в седло и тронулся следом за Окардом, чувствуя, как расстояние между ними — не только в шагах, но и в мыслях — становится всё больше.
Дорога вела их дальше, через лес, где ветер гнал запах хвои и влажной коры. Окард молчал, но его молчание было громче любых слов — тяжёлое, пропитанное злобой. Ревиниат держался позади, прислушиваясь к шорохам вокруг: треск веток, далёкий клёкот орла, слабый плеск ручья где-то в стороне. Но громче всего звучал ритм его собственных мыслей — о приюте, о матери, о том, что он покинул одну клетку лишь затем, чтобы оказаться в другой, под началом человека, чья жестокость была острее любого клинка.
Следующая деревня — Рагозим — возникла на горизонте к полудню. Дым поднимался из труб, запах свежего сена смешивался с ароматом жареного мяса. Здесь жизнь ещё теплилась, и Ревиниат уловил звуки: стук молота о наковальню, скрип телеги, голоса людей, занятых делами. Но едва обоз приблизился, всё стихло. Люди заметили солдат — и замерли.
Окард спешился первым, его шаги гулко отдавались по утоптанной земле. Он не стал кричать, как в Пелесе, а просто пошёл к ближайшему дому, где у порога стоял крепкий мужчина с топором в руках — дровосек, судя по запаху смолы и пота. Без лишних слов Окард вырвал топор из его рук и швырнул в сторону, затем схватил мужчину за грудки и прижал к стене.
— Ты нанят в королевскую кавалерию, поздравляю, — сказал он, голос его был холодным, как зимний ветер. — Три минуты на прощание с родными и сбор в путь. Или я твою хату спалю, а тебя зажарю в ней.
Мужчина сопротивлялся, но Окард ударил его кулаком в живот, и тот согнулся, хватая ртом воздух. Ревиниат сжал зубы. Это было хуже, чем в Пелесе — здесь не было даже попытки уговорить, только насилие, бессмысленное и беспощадное.
— Остановись, — сказал он, шагнув ближе. — Ты не наберёшь так армию. Ты только отворачиваешь от нас людей.
Окард отпустил мужчину, тот рухнул на колени, и повернулся к Ревиниату. Его дыхание было тяжёлым, пропитанным яростью и висело в воздухе, словно грозовая туча, готовая разразиться молнией. Собаки перестали лаять, будто почуяв приближение бури. Тазир и Элаким застыли в седлах, их кони нервно перебирали копытами, а слабый звон шпор выдавал их тревожность.
— Ты играешь с моим терпением, мелкий недоумок, — прорычал он, — Я сжалился над тобой один раз, но второго не будет. Выбирай, на чьей ты стороне, и, либо дай мне делать мою работу, либо я прикончу тебя прямо сейчас.
Ревиниат молчал, чувствуя, как земля под ногами дрожит от напряжения; как ветер теребит края его потрёпанной одежды, принося с собой резкий запах смолы и пота дровосека, всё ещё корчившегося у стены. Выбор был перед ним — чёткий, как аромат розмарина, и тяжёлый, как клеймор Окарда.
— Я пошёл за тобой, потому что считал звание королевского солдата почётным. Что его нужно заслужить, — начал Ревиниат, прилагая усилия, чтобы его голос был уверенным, несмотря на тремор. — Но своим подходом ты низводишь это звание с чести до наказания. Тебе нужны братья, готовые встать с тобой плечом к плечу в тяжёлое время, или заключённые, что в первой же битве воткнут нож тебе в спину? Тогда дай им причину идти за тобой, а не повод бежать от тебя.
— Причину? — Окард почти выплюнул это слово с насмешкой, — Ты думаешь, эта деревенщина о причинах каких-то задумывается? Да они от корчмы просто отрываться не хотят, вот и всё!
Он не договорил. Ревиниат услышал шорох — быстрый, резкий, как звук рвущейся ткани. Кто-то из деревенских — женщина, судя по лёгким шагам и слабому аромату лаванды, исходящему от её одежды, — бросилась вперёд. Её голос, высокий и дрожащий, разорвал тишину:
— Оставьте его, господин! У нас так мало мужчин осталось! Забирайте меня, если вам нужны люди, но не трогайте их!
Окард повернулся к ней, и Ревиниат уловил, как воздух сместился — капитан сделал шаг в её сторону. Дровосек, всё ещё хрипящий у стены, попытался подняться, но рухнул обратно, его топор глухо стукнулся о землю. Женщина стояла перед Окардом, её дыхание было частым, прерывистым, как у загнанной лани.
— Ты? — Окард хмыкнул, и в его голосе зазвучала презрительная усмешка. — Да ты и копьё не поднимешь, сопля. Ты хоть понимаешь, куда мы идём? Чем ты батодамистов сражать собралась, красотой?
— Я работать могу, — ответила она, и в её тоне появилась неожиданная твёрдость. — Шить, готовить, раны перевязывать. Войне нужны не только мечи, господин. А если меня заберёте, он, — она кивнула в сторону дровосека, — останется с женой, детьми. Они без него не выживут.
Ревиниат слышал, как капитан втянул воздух через нос, будто пробуя её решимость на вкус. Элаким, напротив, шумно выдохнул, и его молодой голос дрогнул:
— Капитан, баба нам нужна, это правда.
— Перевязывать раны, говоришь? — наконец произнёс Окард, и в его голосе промелькнуло некое любопытство. — А если я скажу, что ты обслуживать парней моих будешь, пойдёшь с нами прямо сейчас? Кроме вот этого, он у нас евнух, — Ревиниат почувствовал, как прямо перед его носом застыла указывающая на него рука Окарда.
Женщина замолчала, и Ревиниат уловил слабый шорох — она сжала ткань своего платка, комкая его в пальцах. Затем её шаги стали твёрже, и она ответила:
— Пойду. Только дайте слово, что больше не будете причинять вреда кому-либо здесь.
Окард хохотнул — коротко, хрипло, как будто смех застрял у него в горле.
— Слово? У меня слово железное, но ты его не проверишь — если сбежишь, я вернусь и вырежу всю твою деревню. Поняла?
Женщина кивнула, её дыхание качнулось, но голос остался твёрдым:
— Поняла.
Окард отступил на шаг, его шаги отозвались стуком латных сапог по земле. Он повернулся к дровосеку, всё ещё корчившемуся у стены, и бросил через плечо:
— Не забывай моей доброты, убогий.
Мужчина что-то прохрипел в ответ, но слова утонули в его тяжёлом дыхании. Женщина отступила к дому, её движения были быстрыми, но не суетливыми — она явно собиралась сдержать обещание. Ревиниат слышал, как она шепнула что-то дровосеку, успокаивая его, а затем её лёгкие шаги удалились внутрь хижины. Запах лаванды, исходящий от неё, растворился в воздухе, уступив место резкому аромату смолы и влажного дерева, пропитавшего деревню.
Окард вернулся к коню, его доспехи звякнули, когда он взялся за поводья. Он не смотрел на Ревиниата, но тот чувствовал исходящую от капитана злость — тяжёлую, как сырой туман, оседающий на коже. Ревиниат забрался в седло, Тазир и Элаким молчали, их кони нетерпеливо переступали копытами, а слабый звон шпор выдавал их желание поскорее убраться отсюда.
Через несколько минут женщина вышла из дома. Её шаги сопровождались шорохом ткани — она несла небольшой узел, вероятно, с вещами. Ревиниат уловил слабый запах сушёных трав, исходящий от её ноши, и лёгкий металлический привкус, будто она прихватила с собой иглу или ножницы. Она остановилась перед Окардом, и её голос, хоть и тихий, прозвучал уверенно:
— Я готова.
— Имя есть у тебя, или нам тебя шлюхой звать? — буркнул капитан, не скрывая раздражения.
— Ларима, — спокойно ответила она.
— Ларима, значит, — Окард причмокнул, словно пробуя имя на вкус. — Садись к Элакиму, он тебя не уронет. И чтобы я твоего трёпа не слышал в дороге, ясно?
Она кивнула, и Ревиниат услышал, как Элаким подъехал ближе, помогая ей забраться на коня. Юноша что-то пробормотал — слишком тихо, чтобы разобрать слова, но в его тоне сквозило смущение. Ларима устроилась позади него, её руки, судя по шороху, крепко вцепились в пояс копейщика. Земля под копытами лошадей задрожала, унося их прочь от Рагозима вглубь лесных троп, где воздух становился гуще от аромата хвои и земной влаги. Копыта коней мягко впечатывались в размокшую почву, оставляя за собой цепочку следов, быстро заполняемых мутной водой. Ревиниат ехал последним, чувствуя, как лошадь под ним подрагивает, будто предчувствуя что-то недоброе. Ветер приносил шорохи листвы и редкие крики птиц, но за всем этим таилась тревожная тишина — слишком пустая, слишком натянутая, как струна, готовая лопнуть.
Окард держался впереди, его фигура в седле воображалась Ревиниату непреклонным монолитом. Доспехи капитана позвякивали в такт шагам скакуна, а дыхание, вырывавшееся из-под шлема, было ровным, но с едва заметной сипотцой — след напряжения, что не отпускало его с самой засады. Тазир, угрюмый лучник, ехал чуть позади, натягивая тетиву лука и проверяя стрелы в колчане — привычка, выдававшая его беспокойство. Элаким, напротив, казался потерянным: его руки, обхватившие поводья, тряслись, а голос, когда он ворчал что-то Лариме, колебался ещё сильнее. Ларима сидела за ним молча, её присутствие ощущалось лишь слабым ароматом лаванды и сушёных трав, исходящим от узелка, что она прижимала к себе.
Ларима чуть наклонилась вперёд, её шорох был едва уловим, но Ревиниат понял, что она сжала ткань узелка сильнее. Её голос, когда она заговорила, звучал спокойно, даже мягко, но в нём была странная нотка, которую Ревиниат не мог разгадать — насмешка пополам с волнением.
— Есть короткий путь, господин, — сказала она. — Через старую тропу, что идёт вдоль оврага. Она выведет нас к реке, а оттуда до Монореллы рукой подать. Срежем полдня, если не больше.
Окард недовольно выдохнул, демонстрируя своё раздражение. Он повернул голову — Ревиниат уловил скрип кожи его плаща — и бросил через плечо:
— Короткий, говоришь? Там нет моста. Как мы на ту сторону реки попадём?
Её ответ прозвучал убедительнее, чем прежде:
— Есть там мост. Совсем недавно сделали. Маленький, деревянный, но лошадь выдержит, если по одному идти будем. Если вам не нравится мой путь, можем ехать длинной дорогой — через поля и деревни. Только там нас батодамисты точно найдут. Втроём не справитесь. А мы с слепым без оружия.
Окард молчал несколько мгновений, словно взвешивая её слова, затем коротко кивнул.
— Веди. Но если там нет никакого моста, ты будешь лошадей на себе верхом через реку переносить, — без намёка на шутку бросил он.
Ларима указала направление, и они свернули с широкой тропы на узкую, почти заросшую папоротником дорожку. Земля здесь была мягче, копыта коней утопали глубже, а ветви низко нависали над головами, цепляясь за доспехи и одежду. Ревиниат напрягся. Запахи леса становились всё насыщеннее, смешиваясь с новыми, незнакомыми ароматами. В воздухе витал терпкий дух прелой листвы, влажной земли и чего-то ещё, едва уловимого, но тревожного. Ревиниат насторожился, его чутье, обострённое долгими странствиями, подсказывало ему, что здесь что-то не так. Он не мог определить источник этого ощущения, но оно нарастало с каждым шагом, подобно тихому, но неумолимому гулу.
Лошади шли медленно, осторожно ступая по узкой тропинке, заросшей папоротником и низко свисающими ветвями. Доспехи Окарда цеплялись за сучья, издавая глухие, скребущие звуки, нарушавшие тишину леса. Тазир, сидящий на своей лошади, тихонько напевал какую-то мелодию, не замечая беспокойства, что охватывало Ревиниата. Ларима уверенно руководила Элакимом, указывая дорогу.
Тишина леса казалась неестественной — ни пения птиц, ни шороха мелких зверьков, только низкий гул ветра, гуляющего где-то в кронах. Ревиниат втянул воздух глубже, пытаясь уловить источник тревоги. Запах прелой листвы, земли, смолы… и что-то ещё. Металл. Слабый, едва уловимый, но знакомый — запах железа, звук трения кожи. Это не доспехи Окарда или Табира, не сбруя их коней. Это было дальше, впереди, скрытое за деревьями.
— Окард, — позвал он ровно, но твёрдо. — Стой.
Капитан резко натянул поводья, его скакун остановился с недовольным всхрапыванием. Окард повернулся в седле, и Ревиниат ощутил его тяжёлый взгляд на себе.
— Что ещё, циркач? Опять крысы?
— Впереди солдаты, — сказал Ревиниат, указывая рукой вдоль тропы. — Не меньше десяти. Металл, кожа. Они мало двигаются. Ждут. Это засада.
Окард выдохнул через нос, звук напомнил шипение раскалённого клинка, опущенного в воду. Тазир перестал напевать, его пальцы замерли на тетиве лука. Элаким сглотнул, и Ревиниат услышал, как юноша невольно сжал поводья сильнее. Ларима же осталась неподвижной, но её дыхание — оно изменилось. Стало чуть быстрее, чуть глубже, как у человека, который сдерживает волнение.
— Ты уверен? — Окард прищурился и Ревиниат это понял. — Если эта шлюха нас в засаду ведёт, я ей кишки выпотрошу.
— Уверен, — кивнул Ревиниат. — Костёр давно потушен, но я всё ещё его чувствую. И шаги — лёгкие, из кожи сапоги. Это не наши.
Лес вокруг словно затаил дыхание вместе с ними. Затем капитан сплюнул в сторону, грязь чавкнула под плевком.
— Сука, — выплюнул он. — Если ты… Ларима… Я тебя…
Она не ответила сразу. Ревиниат уловил, как её пальцы сжалились на узелке, ткань зашуршала. Когда она заговорила, голос её был ровным, но в нём была тень опаски.
— Я лишь хотела показать короткий путь, господин, — произнесла она. — Если там кто-то есть, то это не моя вина. Может, это просто охотники? Да, наверняка это просто охотники! Батодамистов у нас тут не водится.
— Охотники с мечами и луками? — Окард прыснул, но в его смехе не было веселья. — Не ври мне, женщина. Циркач, что скажешь? Врёт она?
— Боюсь, что так, — ответил он. — Её голос дрожит, но не от страха. От предвкушения и нетерпения.
Окард резко развернул коня, подъехав ближе к Элакиму и Лариме. Его шпоры звякнули, когда он спешился, шагнув к ней с угрожающей тяжёлостью.
— Ну, шлюха, — прорычал он. — Говори правду, или я тебя тут разделаю и лошадям скормлю.
Ларима рванулась, её заготовленные движения были молниеносными, как у кошки. Ревиниат услышал шорох ткани, слабый металлический лязг — она выхватила что-то из узелка. Ножницы, острые, с тонким звоном, прижались к горлу Элакима. Юноша вскрикнул, больше от удивления, чем от боли, и замер, чувствуя холод металла у кожи.
— Назад! — крикнула Ларима, голос её теперь звенел сталью. — Ещё шаг, и он умрёт!
Окард остановился, но не отступил. Его рука легла на рукоять клеймора, пальцы сжались с глухим скрипом кожи перчатки. Тазир поднял лук, но не стал натягивать тетиву. Ревиниат соскользнул с лошади, приземлившись бесшумно, и замер, прислушиваясь к каждому движению.
— Играть со мной вздумала? — Окард сплюнул снова, его голос сочился презрением. — Потаскуха бандитская. Ты себя умной возомнила?
— Вы первые начали нас преследовать, мы просто стараемся выжить, — ответила Ларима, прижимая ножницы сильнее. Элаким зашипел, когда остриё слегка надрезало кожу, капля крови скользнула вниз, оставляя солоноватый запах. — Дайте мне уйти, и он останется жив.
Окард смотрел на неё, и Ревиниат чувствовал, как напряжение в капитане растёт, как раскалённая пружина, готовая сорваться. Затем Окард сделал то, чего никто не ожидал. Он шагнул вперёд, выхватил клеймор из ножен и одним быстрым движением рубанул — не по Лариме, а по Элакиму. Лезвие вошло в грудь юноши с влажным хрустом, кровь брызнула на землю, заливая грязь алым. Элаким захрипел, тело его обмякло, и он рухнул с лошади, утянув Лариму за собой. Она вскрикнула, падая, ножницы выпали из её рук, звякнув о камень.
— Кто останется жив? — Окард оскалился, вытирая клинок о плащ. — Что, тварь, нет у тебя больше щита?
Ларима отползла назад, её дыхание стало прерывистым, руки шарили по земле в поисках оружия. Ревиниат стоял неподвижно, но внутри него что-то лопнуло. Жестокость Окарда, его холодная готовность убить своего же человека ради демонстрации силы — это было слишком. Он услышал, как Тазир тихо выругался, опуская лук. Лучник тоже был на пределе.
— Ты… — голос Ревиниата дрогнул, но он взял себя в руки. — Ты не командир. Не солдат. Ты хуже бандита.
Окард повернулся к нему, клеймор всё ещё был в его руке, лезвие было покрыто кровью Элакима.
— Я хуже. Ты даже не представляешь, — прорычал он. — Я сила, которая должна заставить вас подчиняться. Уважать короля. Я страх.
— Ты мерзавец, — ответил Ревиниат, шагнув ближе. — Ты позор, а не страх. Отвращение — единственное чувство, которое ты можешь вызвать.
Тазир молча кивнул, его шаги приблизились. Ревиниат услышал, как лучник натянул тетиву, стрела легла на направляющую. Окард заметил это слишком поздно. Свист стрелы разорвал воздух, и она вонзилась в шею капитана, прямо под край шлема. Окард захрипел, кровь хлынула из раны, заливая доспехи. Он рухнул на колени, клеймор выпал из рук и был тут же подхвачен Ревиниатом, а затем тело его завалилось набок, с глухим стуком ударившись о землю.
Ларима замерла, глядя на них. Её грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, но в глазах — Ревиниат чувствовал это, даже не видя — мелькнула искра облегчения. Она поднялась, медленно, её пальцы всё ещё дрожали.
— Он… — начала она, но голос сорвался. — Почему?
— Потому что он был ублюдком, — ответил Тазир, опуская лук. Он говорил с отдышкой, но его голос оставался твёрдым. — А мы не мясо для его войны.
Ревиниат кивнул, соглашаясь. Он шагнул к Лариме, протянув руку, чтобы помочь ей встать. Она приняла помощь, её ладонь была холодной и влажной.
— Спасибо, — прошептала она, и в её тоне больше не было ни угрозы, ни скрытой насмешки. Только усталость и тёплая искренность.
Солнце клонилось к закату, окрашивая лес в багровые тона. Они развели костёр у ручья, подальше от тропы, где лежали тела Окарда и Элакима. Ларима сидела поодаль от Ревиниата и Тазира, её узелок лежал рядом с ней, а запах лаванды смешивался с дымом от огня. Она молчала какое-то время, пока Ревиниат вслушивался в потрескивающее пламя, а затем повернулась к ним.
— Я хочу отблагодарить вас, — сказала она тихо, и в её голосе прозвучала непривычная женская ласка, от которой Ревиниату стало не по себе.
Тазир кашлянул, отводя взгляд, но Ревиниат почувствовал, как тепло её тела приблизилось. Она коснулась его руки, пальцы пробежались по шрамам, легко, слишком нежно для его огрубевшей кожи. Затем её открытая ладонь, с большим пальцем, загнутым внутрь, медленно скользнула по его лицу — нежно, но настойчиво, оставляя за собой волнительный след, который он не мог не почувствовать. Её дыхание согрело его шею, запах лаванды окутал его, смешиваясь с ароматом леса. Её губы нашли его, тёплые, чуть солоноватые от пота, и поцелуй был медленным, глубоким, как глоток воды после долгой жажды, пока она не отстранилась.
Потом она повернулась к Тазиру. Ревиниат услышал, как лучник шумно выдохнул, когда её руки легли на его лицо, а затем — приглушённый звук, будто ткань плаща соскользнула с плеч и склизкое касание губ. Это не было виной или долгом — это была благодарность, переданная в прикосновениях, в тепле её кожи, в шёпоте её дыхания, что смешивался с их собственным. Под одним плащом переплелись три изнурённых тела, скорее в объединяющем, сакральном танце, чем в попытке согреться. Костёр догорал, угли тлели, а звуки ночи заглушали их кроткие стоны и шорохи ткани, сминаемой под тяжестью тел.
Затихнув, они легли рядом, тесно прижавшись друг к другу. Ларима свернулась между ними, её тепло было единственным, что разгоняло холод ночи. Ревиниат заснул, прислушиваясь к её ровному дыханию, и этой ночью он не видел кошмаров.
На рассвете Ларима разбудила их негромким, но решительным голосом.
— Пойдёмте. Я отведу вас в наш лагерь, — сказала она, поднимаясь. — К бандитам, как вы нас называете. Вы убедитесь, что мы хорошие люди.
Ревиниат и Тазир переглянулись. Лес вокруг оживал с первыми лучами солнца, птицы запели где-то в кронах, и воздух стал легче, чище. Они собрались быстро, оставив тела Окарда и Элакима там, где те упали — без погребения, без слов. Это была война, и мёртвые не ждали почестей.
Ларима повела их через лес, её шаги были уверенными, несмотря на усталость. К полудню они вышли к реке — не той, что она обещала с мостом, а другой, шире, с бурлящими водами. На другом берегу виднелись палатки, дым от костров поднимался в небо, а голоса людей — грубые, но живые — доносились через реку. Батодамисты.
Переправа была простой — узкий бревенчатый мост. Ларима пошла первой, её фигура казалась слишком тонкой, чтобы сопротивляться ветру, дующему со стороны воды воды. Ревиниат и Тазир последовали за ней, осторожно ведя лошадей.
На той стороне их встретили трое в кожаных куртках, с мечами на поясах. Один из которых — судя по всему, пожилой, хоть и крепкого телосложения — шагнул вперёд, оглядев их с ног до головы.
— Ларима? Кто такие? — проворчал он, голос был низким, как рокот далёкого грома.
— Новеньких привела, — ответила она, выступив вперёд.
Мужчина прищурился, затем кивнул, будто этого было достаточно.
— Имена?
— Ревиниат, — сказал он, чувствуя, как слово звучит странно в этом новом мире.
— Тазир, — добавил лучник, его голос был тише, но твёрже, чем раньше.
— Я Фариар, — ответил мужчина. — Добро пожаловать в ряды инсургентов антироялистов. Последователей невинно убиенной госпожи Батодам.
Ревиниат кивнул, ощущая, как тяжесть последних дней спадает с плеч. Здесь не было жестокости Окарда, не было угнетающей атмосферы приюта, не было осточертевшего снисходительного отношения окружающих. Тазир хлопнул его по плечу, коротко, но с теплом, и они последовали за Фариаром в лагерь.