Господин Ревиниат

Глава 5: Илунга

„Принцип «око за око» сделает весь мир слепым.“ — Махатма Ганди

Ревиниат проснулся от шороха ветра, пробиравшегося сквозь щели шатра. Воздух был холодным, пропитанным сыростью леса и слабым эхом дыма, что тянулся от угасающего костра. Он лежал неподвижно, позволяя звукам лагеря осесть в его сознании: тихое поскрипывание верёвок, державших палатки, редкие шаги ночных дозорных, хриплое дыхание спящих неподалёку. Но за этими привычными нитями мира вплеталось ощутимое напряжение, как запах грозы перед ливнем. Лагерь дышал неспокойно, как зверь, почуявший охотника.
Он сел, чувствуя, как грубая ткань одеяла цепляется за кожу. Пальцы скользнули по земле, нащупывая знакомые ориентиры: корень, вросший в почву рядом с его лежанкой, осколок камня, отполированный бесчисленными шагами. Запах хвои смешивался с чем-то едким, человеческим, как будто страх начал сочиться из кожных пор батодамистов, подобно поту. Весть о нём, законном преемнике Хусгода, стремительно распространялась по королевству, подобно расползающейся на тонких крысиных лапках чуме, и Ревиниат ощущал гнетущее влияние этих слухов.
Днём ранее Фариар собрал всех у костра. Его охрипший, надломленный годами, табаком и усталостью, голос пронзал тишину, словно лезвие:
— Мы разослали вестников. Скоро каждая деревня, каждый город узнает — сын Батодам жив. Ревиниат — их надежда. Васаилу конец.
Несмотря на то, что Ревиниат обычно избегал излишних расспросов, накопившееся в нём любопытство взяло верх.
— Но почему мы так безоговорочно уверены, что это я – сын Батодам? Может быть, всему этому есть другое объяснение.
Фариар, казалось, предвидел этот вопрос, и на губах его мелькнула усмешка.
— Уверен в этом только Мируар. Он уже разговаривал с Сайзам — с ней всё в порядке. А что касается нас — не так уж важно, верю ли в это я, веришь ли ты, и даже является ли это правдой. Это хорошая история, и она понравится людям — вот что действительно имеет значение.
Слова старика тогда вызвали ропот — не громкий, но ощутимый. Кто-то кашлял, кто-то переступал с ноги на ногу, выдавая сомнение. Ларима, сидевшая рядом, сжала локоть Ревиниата, её пальцы были тёплыми, но дрожали. Тазир молчал, но Ревиниат уловил, как тот теребит тетиву лука. Даже Омад, обычно громогласный, ограничился коротким бурканьем.
Ревиниат не видел их лиц, но чувствовал их взгляды. Теперь он был для них не просто слепым парнем из приюта, а символом, который мог либо вознести их к свободе, либо обрушить всё в пропасть. И теперь, в предрассветной тишине, он ощущал, как этот символ начинает трещать по швам.
Шаги приблизились — тяжёлые, уверенные, с лёгким звяканьем ножен. Фариар. Запах табака и старой кожи ударил в ноздри, прежде чем старик заговорил.
— Отойдём, Ревиниат. Нужно поговорить.
Он поднялся, чувствуя, как земля под ногами кажется холоднее, чем обычно. Фариар повёл его прочь от шатров, туда, где лес был гуще, а звуки лагеря растворялись в шелесте листвы. Старик остановился, и Ревиниат услышал, как тот глубоко вдохнул, словно собираясь с мыслями.
— Слухи идут быстрее, чем мы думали, — начал Фариар, его голос был ниже, чем обычно, почти шёпот. — Вчера вестники вернулись из столицы. Люди говорят о тебе. Кто-то с надеждой, кто-то с насмешкой. А кто-то… — он замялся, и Ревиниат уловил слабый хруст, когда старик сжал кулак, — кто-то боится. Боятся новой войны, Васаила, нас. И этот страх ползёт сюда, в лагерь.
Ревиниат не ответил, но внутри что-то болезненно сжалось. Он ощущал, будто лес вокруг живёт – нормально, размеренно, но в этой жизни таилось предостережение.
— Завтра на рассвете мы уведём тебя, — продолжил Фариар. — Другое место, подальше отсюда. Здесь становится небезопасно.
— А остальные? — Ревиниат повернул голову, хотя и не видел старика. — Тазир, Ларима?
— Они останутся здесь. Это не обсуждается. — Тон Фариара стал строже. — Если кто-то из наших дрогнет, выдаст нас Васаилу… мы не можем так рисковать.
Ревиниат стиснул руки в кулаки, ощущая, как острые края ногтей врезаются в кожу. Бросить товарищей? Тех, кто стоял с ним бок о бок в битвах, чьи голоса слились в единую мелодию его существования? Ларима с её заразительным хохотом, Тазир с его упрямой добротой, даже Омад с его ворчливой прямолинейностью — они были его поддержкой, его глазами в этом бурлящем водовороте событий. Однако, Фариар уже отвернулся, и его силуэт исчез в гуще деревьев, оставив Ревиниата наедине с гнетущим безразличием тишины.
Он вернулся в шатёр, но уснуть никак не удавалось. Запах лагеря казался гуще, словно предвещал беду. Он лёг, прислушиваясь к каждому шороху: кашель часового, хруст сломанной ветки под чьей-то ногой, далёкий крик ночной птицы.
Посреди ночи раздались тревожные крики дозорных и дикое ржание лошадей.
Сначала был топот — далёкий, но нарастающий, как раскат, катящийся с горизонта. Ревинаат резко поднялся, сердце бешено забилось, прежде чем разум успел осознать угрозу. Копыта, десятки, сотни, отбивали бешеный ритм по земле, сотрясая её подобно барабану. Крики – резкие и короткие – разорвали ночную тишину, а запах железа, кожи и крови хлынул в лагерь мощным потоком, как прорвавшаяся плотина. Королевские войска.
Лагерь ожил в мгновение: голоса батодамистов, полные паники и ярости, смешались с звоном оружия, ржанием лошадей, треском ломающихся веток и костей. Ревиниат выскочил из шатра, его пальцы нашли клеймор, лежавший рядом. Он вслушался: шаги врагов — тяжёлые, в латах, — наступали со всех сторон, их было слишком много, чтобы сосчитать. Запах резни уже вплетался в воздух, едкий и липкий.
— Реви! — голос Ларимы, звонкий, но надломленный, пробился сквозь хаос. Она была близко, её шаги шуршали по хвое, а запах лаванды, смешанный с потом, указывал на неё, как маяк. — Держись меня!
Он рванулся к ней, ориентируясь на звук. Её рука схватила его запястье, тёплая и сильная, и они побежали, петляя между шатрами. Тазир был рядом — Ревиниат уловил его дыхание, прерывистое, и скрип тетивы, когда лучник выпустил стрелу. Свист, глухой удар, крик врага — всё это слилось в какофонию, от которой голова гудела и кружилась.
— Их слишком много! — выдохнул Тазир, его голос дрожал, но пальцы уже тянули новую стрелу. — Надо прорываться к лесу!
Они двигались вместе, как единое целое. Ларима стреляла на бегу, её лук пел короткими, резкими нотами, и выстрелы находили свою цель — Ревиниат слышал, как тела падают, как латы звенят, ударяясь о землю. Тазир прикрывал их сзади, останавливаясь перед каждым выстрелом, его стрелы летели реже, но точнее. Ревиниат сжимал клеймор, готовый ударить, если кто-то подойдёт слишком близко.
Враги наступали, их шаги становились ближе, плотнее, как сеть, затягивающая добычу. Ревиниат чувствовал, как само пространство сжалось, став вязким и глухим от их приближения. В воздухе стоял тёплый металл, перемешанный с дыханием зверя и человека. Батодамисты кричали — коротко, хрипло, — но всё вокруг захлёбывалось в урагане агрессии. Лагерь обратился в место, где жизнь обрывалась без промедления и разбора — бессмысленно и несправедливо, будто сама земля пыталась насытиться кровью.
— Адим! — вдруг выкрикнул Тазир, и в его голосе было столько гнева, что Ревиниат невольно застыл на месте. Он обернулся, вслушиваясь в шаги Адима – быстрые, целеустремлённые, но не в ту сторону. Вместо того чтобы сражаться рядом с батодамистами, Адим держался возле солдат, его испуганный голос о чём-то умолял их, однако никто не пытался причинить ему вред или хотя бы задержать его.
— Он с ними за одно! — Тазир зарычал, и Ревиниат услышал, как тетива запела. Свист стрелы, глухой удар — и крик Адима, оборвавшийся в хрипе. Но тут же другой свист, ближе, и Тазир вскрикнул, его тело рухнуло на землю с тяжёлым стуком.
— Тазир! — Ревиниат бросился к нему, ориентируясь на запах запечённой крови и стоны боли. Его пальцы нашли лучника, лежащего в грязи, — грудь Тазира вздымалась неровно, а рана сочилась, пропитывая землю. Ревиниат попытался поднять его, но ноги Тазира подкосились, и он осел, кашляя кровью.
— Ларима… — прохрипел Тазир, его голос был едва слышен. — Помоги ей…
И тотчас же — крик — надрывный, полный сопротивления. Ларима. Ревиниат повернулся, уловив её запах, теперь смешанный с вражеским. Она была в нескольких шагах, её прерывистое дыхание пыталось пробиться сквозь барьер чьей-то руки.
— Кидай меч на землю! — грубо и властно рявкнул солдатский голос. — Или ей конец!
Ревиниат замер, чувствуя, как клеймор дрожит в его руке. Он слышал, как лезвие прижато к горлу Ларимы, как её дыхание сбивается, борясь со страхом. Запах солдата — уксус, кожа, металл — был близко, слишком близко. Он сделал шаг вперёд, медленно, чтобы не спровоцировать.
— Освободи её, — произнёс он, стараясь контролировать звучание голоса. — Я готов сдаться.
Солдат слегка усмехнулся, и Ревиниат моментально уловил изменение в его позе: незначительный разворот корпуса, рука, чуть ослабившая захват. Этого оказалось достаточно. Он мгновенно ринулся вперёд, клеймор молниеносно взметнулся, нанося короткий, но предельно точный удар. Клинок вошел в плоть со сводящим скулы, хлюпающим звуком, солдат жалобно захрипел, и его тело рухнуло, высвободив Лариму. Она судорожно закашлялась, жадно вдыхая воздух, и её рука снова нашла руку Ревиниата.
Затем снова крик — но не её. Тазир. Ревиниат повернулся, но было поздно. Звук стрелы, пробивающей тело, был подобен удару кнута. Тазир затих, его громкий вздох оборвался так же резко, как начался.
— Не стой, бежим! — Ларима потянула его за собой, и они бросились прочь, через дым и тела павших. Враги были повсюду, их шаги гремели, как камнепад, но лес принял беглецов, укрыв их в своей чаще.
Они бежали, пока ночь не начала бледнеть, а звуки погони не растворились в шелесте листвы. Утро застало их на небольшой поляне, где земля была устлана мягким ковром мха, а пространство благоухало речной рыбой и сосновой корой. Ревиниат остановился, его грудь тяжело вздымалась, лёгкие жгло от морозного воздуха. Измождённая и охрипшая Ларима рухнула рядом.
— Без костра, — выдохнула она, дрожащим от усталости голосом. — Они могут быть близко.
Он кивнул, прислушиваясь. Лес был тих, лишь слабый плеск воды доносился в одиннадцати шагах слева, а птицы начинали свои утренние трели. Но угроза всё ещё витала в воздухе, как запах гари после пожара.
— Куда теперь? — спросил он, чувствуя, как усталость отдаётся в костях.
Ларима выждала мгновение, её пальцы зашуршали по траве, словно ища опору. Наконец, она заговорила, и в её голосе появилась новая твёрдость:
— Рагозим. Мой дом. Там нас не выдадут. Нужно переждать несколько недель, пока солдаты не прекратят наши поиски. А потом мы найдём Фариара. Хотя, он сам найдёт нас, если жив.
Ревиниат кивнул, и, несмотря на боль в стёртых ногах, они двинулись дальше.
Путь был долгим. Лес сменялся полями, где запах травы и навоза был таким густым, что заглушал всё остальное. Ларима вела его молча, избегая дорог, ориентируясь на шорох ветра и далёкие звуки деревень, её рука изредка касалась его локтя, указывая путь. Ревиниат прислушивался к миру: лай собак, скрип телег, редкие голоса крестьян — всё это было далеко, но напоминало, что они не одни.
К вечеру воздух стал солонее, пропитанный запахом реки и мокрого камня. Рагозим. Ревиниат уловил стук молотов, аромат свежеиспечённого хлеба, гомон голосов — не громкий, но живой, как журчание ручья. Ларима замедлила шаг, её дыхание стало глубже, словно она насыщалась этим местом.
— Вот мы и дома, — с облегчением тихо сказала она.
Они остановились у деревянной двери — старой, пахнущей лаком и мхом. Ларима постучала, но тут же добавила, понизив голос:
— Ах да! Совсем забыла предупредить. Ты не пугайся, Реви, но я живу не одна.
— С кем? — спросил он, чувствуя, как любопытство переплетается с настороженностью.
— Увидишь, — с издёвкой ответила она.
Дверь скрипнула, открываясь, и они вошли. Дом был небольшим, одноэтажным, с запахом древесины, трав и чего-то тёплого, домашнего — может, супа, что варился когда-то утром. Ревиниат шагнул вперёд, прислушиваясь: половицы поскрипывали под ногами, где-то вдалеке кошка лакала молоко, но больше ничего.
И вдруг — шорох, быстрый и лёгкий, сверху. Что-то метнулось с деревянных стропил, приземлившись с мягким стуком. Ревиниат напрягся, но Ларима рассмеялась, и её шаги приблизились к источнику звука. Он услышал, как она подхватила кого-то на руки, и детский голос, звонкий и высокий, воскликнул:
— Мама!
Ревиниат замер. Мальчик, лет двенадцати, судя по голосу — энергичный, подвижный, пахнущий сеном и яблоками. Ларима опустила его на пол, и её рука коснулась плеча Ревиниата.
— Реви, это Аимис. Мой сын.
Мальчик шагнул ближе, и Ревиниат уловил его дыхание — быстрое, любопытное. В Аимисе было что-то, что напомнило Ревиниату о приюте, что-то, что Ревиниат почти забыл за месяцы в крови и грязи.
— Мам, что у него с глазами? — спросил Аимис. В его голосе не было ни насмешки, ни грубости — только чистое, искреннее любопытство.
Ревиниат улыбнулся, ощущая, как гнёт в груди немного ослабевает.
— Я слепой, — ответил он. — Это не страшно, я хорошо слышу.
Аимис вытер нос, и Ревиниат услышал, как мальчик подпрыгнул, словно проверяя, следит ли за ним гость. Ларима рассмеялась, пытаясь угомонить сына.
Ревиниат уже стоял в центре комнаты, чувствуя, как тепло дерева, из которого были сделаны стены, окутывает его, подобно лёгкому, уютному накиду. Половицы под ногами слегка прогибались, издавая едва слышный скрип, как будто дом дышал в такт шагам его обитателей. Ларима отпустила плечо Ревиниата, и её шаги, лёгкие и уверенные, удалились к очагу. Он услышал, как она подбросила полено в огонь — треск пламени ожил, а вместе с ним в комнате стало чуть теплее.
Аимис, напротив, ходил за Ревиниатом по следу, очевидно, считая, что Ревиниат этого не поймёт. Его затаённое дыхание ощущалось совсем близко, и Ревиниат уловил слабый запах яблочной кожуры, въевшийся в ладони мальчика. Судя по всему, он недавно чистил фрукты, и сладковатый аромат цеплялся за его пальцы, как отголосок осеннего дня. Мальчик переступил с ноги на ногу, и половица под ним издала высокий, почти музыкальный звук.
— Ты правда ничего не видишь? — спросил Аимис, со звенящей в голосе смесью восторга и недоверия. — Даже если я вот так сделаю? — Он подпрыгнул, и Ревиниат уловил лёгкое движение воздуха, когда мальчик взмахнул руками, словно птенец, испытывающий свои крылья.
Ревиниат чуть наклонил голову, позволяя уголкам губ дрогнуть в улыбке. — Я слышу, как ты прыгаешь. И чувствую, как воздух шевелится. Ты махал руками, как мельница.
Аимис замер, и Ревиниат представил, как поражённый мальчик широко раскрыл глаза. Хотя, скорее, он их недоверчиво прищурил. — Ух ты, — выдохнул он. — Это как… как слепыш? У них тоже нет глаз, но их не поймать!
Ларима рассмеялась, и её смех, тёплый и звонкий, разлился по комнате, как свет, которого Ревиниат не видел, но ощущал. — Верно, Аимис. У них есть такие усики, благодаря которым они чувствуют всё вокруг. У Ревиниата, наверное, они тоже есть. Где-то, — сказала она слегка заигрывающе. — Дай ему хоть оглядеться… ну, или что он там делает вместо этого. Мы прошли долгий путь, а ты носишься вокруг него, как пчёлка над цветочком.
Её шаги приближались, мягкий шелест её юбки касался пола, и Ревиниат чувствовал тепло её близости, её хорошо знакомый лавандовый запах, помогающий ему освоиться в этом незнакомом месте.
Первые дни в доме Ларимы прошли, как будто кто-то разжал кулак, в котором Ревиниат был сжат слишком долго. Внутри всё ещё дрожала привычка ждать удара, выстрела, окрика, но утро наступало тихо: с шорохом ножа по деревянной доске, с запахом тёплого молока и коры, что Ларима варила в кружке у очага. Аимис просыпался раньше всех. И почти каждое утро Ревиниат чувствовал, как мальчик подкрадывается к нему, задержав дыхание, но это получалось у него громче, чем если бы он продолжал дышать.
— Ты спишь? — неизменно шептал он.
— Я всегда сплю, — отвечал Ревиниат, и слышал, как Аимис отступает на шаг, затаив улыбку.
Иногда мальчик приносил что-то — полоску коры, шершавый камень, яблоко, едва тёплое от ладони. Он совал это Ревиниату в руку и спрашивал: «Что это?», — тем самым испытывая его.
Ревиниат ощущал, как ритм дома Ларимы вплетался в его существование, словно мелодия, которую он не замечал, пока она не стала частью биения его сердца. Раннее утро, наполненное запахом свежескошенной травы и лёгкой дымкой от очага, обвивал его, нежно лаская отметины на коже, словно желая смягчить их грубую историю. Половицы под ногами поскрипывали, каждая со своим голосом — низким, почти ворчливым у порога, и высоким, как вздох, ближе к печи. Он научился различать их, как ноты в песне, что пела Ларима, когда возилась у огня, напевая что-то невнятное, но настолько приятное, что Ревиниат невольно задерживал дыхание, боясь спугнуть этот звук.
Аимис был вездесущ, как ветер, что пробирался сквозь щели в деревянных стенах. Его лёгкая, почти танцующая поступь, выдавала юношеский задор, казалось, неиссякаемый и безграничный.
— Реви, а ты когда-нибудь видел звёзды? — спросил Аимис однажды утром, когда они сидели у очага. Его голос звенел, как колокольчик, но в нём была тень серьёзности, будто он пытался понять что-то важное. Мальчик подбросил в огонь тонкую ветку, и Ревиниат услышал, как пламя жадно охватило её, издав короткий треск.
Ревиниат повернул голову к Аимису, хотя и не видел его лица. Он чувствовал тепло мальчика, сидевшего в шаге от него, и лёгкое движение воздуха, когда тот нетерпеливо ёрзал на месте. Вопрос о звёздах задел что-то в груди Ревиниата, как камешек, брошенный в тихую воду, — воспоминание о Сайзам, о её рассказах про небо, которое она описывала ему в детстве, когда он ещё не понимал, что никогда не увидит его.
— Нет, — покачал головой, прилагая усилия, чтобы его речь не выдавала волнения. — Но я знаю, как они звучат.
Аимис замер, и Ревиниат уловил, как его дыхание стало чуть глубже, словно мальчик пытался уловить смысл этих слов. — Звучат? — недоверчиво переспросил он. — О чём ты говоришь?
Ревиниат улыбнулся, чувствуя, как уголки губ тянутся вверх, почти против его воли. Он протянул руку, коснувшись шершавой поверхности бревна, на котором сидел, и постучал по нему пальцами, создавая тихий, ритмичный звук. — Вот так, — сказал он. — Звёзды — это не просто свет. Они шепчут, если уметь слушать. Как ветер в листве, только намного тише. Как капли дождя, падающие в лужу, но очень далеко. Моя мама говорила, что каждая звезда на небе — это кто-то из умерших людей не земле. Никто не знает, как они туда попадают, но иногда они с тобой разговаривают.
Аимис выдохнул, и Ревиниат услышал, как мальчик подался вперёд, заплатки брюк на его коленях скрипнули, когда он устроился удобнее.
— И что они говорят? — спросил он, и теперь в его тоне не было сомнения, только пытливый интерес.
Ревиниат замялся. Он не знал ответа, но чувствовал, что должен дать его, чтобы не оборвать эту тонкую нить, что связывала его с Аимисом.
— Может, они шепчут нам советы, — произнёс он, после недолгого размышления. — Наставляют нас, когда нам это нужно, с высоты своего жизненного опыта.
Мальчик молчал, и Ревиниат уловил, как его пальцы зашуршали по ткани штанов, пока он трудился осмыслить услышанное. Затем Аимис вдруг рассмеялся — коротко, звонко, как будто не смог удержать радость внутри.
— Ты говоришь, как сказочник! — воскликнул он. — Мама тоже так умеет, но у неё всё про лес и реки. А у тебя — про звёзды!
Стоя у печи, Ларима едва заметно усмехнулась, и Ревиниат уловил звук отставленной ложки, которой она помешивала варящееся в котелке. Её шаги, тихие и целеустремлённые, приблизились к нему, и он ощутил её близость – тепло её тела, переплетённое с ароматом лаванды и запахом древесного дыма.
— Аимис, хватит приставать к Реви, — произнесла она, но в её словах не было упрёка, лишь лёгкая ирония. — Ты уже замучил его своими расспросами.
— Я не пристаю! — возмутился Аимис, и Ревиниат уловил, как мальчик вскочил на ноги, словно собираясь доказать свою правоту. — Ты сама говорила, что мне нужен отец, который научит меня чему-то. Вот я и учусь! Реви знает про звёзды, а ты нет!
Смех Ларимы пролился звонким ручьём, лёгким и живым, унося остатки тягостного груза, что всё ещё терзал сердце Ревиниата.
— Вот бы кто-то научил тебя держать язык за зубами! Такие сказки, возможно, мне не ведомы, — парировала она, — но о тайнах этого леса я знаю больше, чем кто бы то ни был. А теперь, принеси миску и поставь на стол, хватит валять дурака.
Аимис пробурчал что-то невнятное, но послушно отошёл, его шаги зашуршали по полу, а Ревиниат остался сидеть, чувствуя, как тепло очага и голоса этих двоих создают вокруг него уютную, как мягкое одеяло, атмосферу.
Дни в Рагозиме шли неспешно. Утро начиналось с аромата травяного отвара, который Ларима варила для Аимиса, утверждая, что он укрепляет кости. Ревиниат привык к этому запаху — горьковатому, с ноткой мяты, — и к звукам, что наполняли дом: стук ножа, когда Ларима резала овощи, шорох метлы, которой Аимис нехотя подметал пол, мяуканье кошки, и далёкий лай соседской собаки, которая, кажется, никогда не уставала возмущаться случайным прохожим.
Ревиниат часто сидел у порога, прислушиваясь к миру снаружи. Рагозим был живым, но не шумным. Здесь голоса людей переплетались с пением птиц, стук молотов из кузницы звучал в такт скрипу телег, а запах хлеба, доносившийся из пекарни, смешивался с солоноватым дыханием реки. Он учился различать жителей по их шагам: тяжёлые, уверенные — дровосек, часто останавливающийся возле дома Ларимы, словно выглядывая что-то; лёгкие, почти танцующие — девушка, что носила воду из колодца; шаркающие, усталые — старик, что каждый день проходил мимо с корзиной фруктов.
Аимис, однако, не давал ему слишком долго предаваться размышлениям. Мальчик был как искра — яркий, непоседливый, готовый зажечься от любого повода. Он притаскивал Ревиниату всё, что находил: гладкие камни из реки, птичьи перья, шишки, пахнущие смолой. Каждый раз он задавал один и тот же вопрос: «Что это?» — и ждал, затаив дыхание, пока Ревиниат ощупывал предмет, вдыхал его запах, прислушивался к звуку, который тот издавал, если по нему постучать.
Однажды Аимис принёс палку — длинную, тёплую, плавно изогнутую, гладкую, почти шелковистую, от которой пахло лёгкой землистой и терпкой ноткой, с едва уловимой горчинкой. Он сунул её в руки Ревиниата и, как обычно, спросил:
— Что это?
Ревиниат провёл пальцами по поверхности, чувствуя, приятную подкорную текстуру. Палка была крепкой, средней лёгкости, с небольшим утолщением на одном конце, где, судя по всему, когда-то был сучок. Он постучал по ней ногтем, и горчинка в её запахе усилилась.
— Это посох из ясеня, — сказал он. — Хорошая палка для ходьбы. Или для боя.
Ревиниат уловил, как мальчик подскочил на месте, словно не в силах сдержать восторг.
— Для боя? — переспросил он. — Как твой меч? Но она же тупая. Её нужно заточить?
— Нет, это вовсе не обязательно, — ответил Ревиниат, поворачивая палку в руках. — Меч режет, а посох бьёт. Если знать, как с ним обращаться, он может быть таким же опасным. И ещё он помогает слушать землю.
— Слушать землю? — Аимис придвинулся ближе, сунув недоеденное яблоко в карман. — Как это?
Ревиниат улыбнулся, вспомнив, как когда-то этому его учила Сайзам, а теперь он сам выступал в роли учителя. Он встал, опираясь на палку, и слегка постучал ею по земле. Звук был низким, отдающимся в его ладони, как пульс.
— Всё в этом мире умеет говорить, — сказал он. — Нужно только уметь слушать. Каждый шаг, каждый камень, каждая яма — всё имеет голос. Посох помогает их услышать. Хочешь попробовать?
Аимис не ответил словами, но его шаги — быстрые, прыгающие — выдали его нетерпение. Ревиниат протянул ему палку, и мальчик схватил её, словно это была вкусная конфета. Он услышал, как Аимис постучал по земле, слишком сильно, и палка издала резкий, почти протестующий звук.
— Тише, — сказал Ревиниат. — Не бей, а касайся. Что ты ожидаешь услышать от того, кого ударил?
Аимис хмыкнул, но послушался. Следующий удар был мягче, и звук стал глубже, словно земля ответила. Ревиниат кивнул, хотя мальчик не мог этого видеть. — Теперь закрой глаза и шагай. Слушай, что говорит посох.
Мальчик засмеялся, но всё же зажмурился — его дыхание стало чуть ровнее, сосредоточеннее. Аимис сделал несколько шагов, постукивая палкой, и Ревиниат услышал, как мальчик замер, когда палка звонко наткнулась на камень.
— Камень, — удивлённо сказал Аимис. — Я его… услышал! Не смотря! Я могу как ты!
Ревиниат кивнул, чувствуя, как тепло разливается в груди.
— Молодец. Теперь попробуй ещё. Но не только землю слушай. Слушай воздух, шаги, ветер. Всё, что вокруг.
Так начались их ежедневные уроки, которые Ревиниат маскировал под забаву. Каждое утро, после того как Ларима отправляла Аимиса за водой или дровами, мальчик возвращался к Ревиниату, требуя новых заданий. Ревиниат учил его держать оружие, показывал, как ставить ноги, чтобы не терять равновесие, и как слушать пространство. Он завязывал Аимису глаза куском ткани, заставляя его угадывать, где находится Ревиниат, по звукам шагов или дыхания.
Одним вечером, когда солнце, судя по прохладе воздуха, уже клонилось к горизонту, Ревиниат сидел у очага, прислушиваясь к звукам. Ларима возилась с посудой, её движения были ритмичными: звон миски, шорох ткани, которой она вытирала руки. Аимис отправился в сарай, чтобы накормить кур, что-то напевая себе под нос. Ревиниат уловил мелодию — ту же, что пела Ларима, когда думала, что её никто не слышит.
— Ларима, — позвал он, чувствуя, что момент подходящий. — Можно спросить?
Она остановилась, отложив миску в сторону, вытерла руки и подошла к Ревиниату.
— Конечно, милый. Что такое? — Её голос был мягким, но в нём чувствовалась лёгкая настороженность.
Ревиниат колебался, его пальцы скользили по краю деревянного стола, изучая зернистость под кончиками пальцев. Вопрос кипел в нём уже несколько дней, его подогревал тот факт, что Аимис жил самостоятельно всё то время, что Ларима была в лагере батодамистов.
— Аимис… очень способный парень для своих лет. Сообразительный. Ловкий. Сильный, хотя и слегка худоват. Но я не могу не спросить… где его отец?
Лёгким и размеренным шагом Ларима подошла ближе, и села напротив Ревиниата.
— Ты уже встречался с ним, — начала она тихим голосом, как будто слова давались ей тяжело.
— Встречался? — Ревиниат наклонил голову, уловив слабую дрожь в её голосе. — Когда? В лагере?
Ларима издала короткий, горестный смешок.
— Нет, не в лагере. Здесь. — Она замолчала, и Ревиниат услышал, как ее пальцы беспокойно коснулись стола. — Тот лесоруб, за которого ты заступился перед Окардом. Мы уже давно не живём вместе. У него теперь другая семья, а у меня — батодамисты.
Ревиниат кивнул, давая её словам устояться. Он почувствовал укол сочувствия или, может быть, вины. В голосе Ларимы не было горечи, только принятие, как рана, которая затянулась, но все ещё ныла на холоде.
— Аимис никогда не говорит о нём, — сказал он скорее себе, чем ей.
— С чего бы ему говорить? — ответила Ларима, твёрдым, но не резким тоном. — Он его едва знает. И вообще, он больше похож на тебя, чем на него.
Ревиниат замер, слова Ларимы всё ещё звенели в его сознании. Её последняя фраза — о том, что Аимис похож на него — оставила в груди странное тепло, смешанное с тревогой. Он хотел ответить, но внезапный крик разорвал тишину дома, словно нож, вспоровший ткань ночи. Аимис. Голос мальчика, высокий и полный ужаса, донёсся из сарая. Звук был резким, как треск ломающейся кости, и Ревиниат почувствовал, как кровь в венах застыла.
— Аимис! — Ларима вскочила, её шаги загрохотали по половицам. Но Ревиниат был быстрее. Его пальцы уже сжимали рукоять клеймора, лежавшего у стены, холодный металл отозвался знакомой тяжестью в ладони. Он рванулся к двери, толкнув её плечом, и холодный вечерний воздух хлестнул по лицу, пропитанный запахом сырой земли и речной тины.
Тяжёлые шаги — не меньше дюжины пар сапог — месили грязь, металл доспехов звякал, как колокола перед бурей. Ревиниат уловил запах пота, железа и уксуса, того самого, что всегда сопровождал королевских солдат. А поверх всего этого — прерывистое дыхание Аимиса, его сдавленный всхлип, полный борьбы. Мальчик был близко, в нескольких шагах, и кто-то держал его — Ревиниат слышал шорох ткани, когда Аимис дёргался, и хриплое дыхание солдата, чья хватка была слишком сильной.
— Стой, где стоишь! — рявкнул голос, грубый и пропитанный угрозой. — Брось меч, или мальчишке конец!
Ревиниат замер, клеймор дрожал в его руке, а сердце колотилось так, что заглушало всё остальное. Он втянул воздух, вычленяя детали: десять солдат, может больше, окружили двор. Их шаги образовали неровный полукруг, тяжёлые доспехи скрипели, а запах крови — свежей, ещё не засохшей — говорил о том, что они уже убили кого-то по пути сюда. Ларима стояла позади, её дыхание было быстрым, но она молчала, ожидая его решения. Аимис снова дёрнулся, и солдат, державший его, выругался, его голос дрогнул от боли.
— Я сказал, брось меч! — повторил солдат.
Ревиниат медленно опустил клеймор, позволяя лезвию коснуться земли, но не выпуская рукояти. Он чувствовал, как взгляды солдат скользят по нему, их напряжение было ощутимо, как влажный туман. Он мог бы сдаться, чтобы не подвергать Лариму и Аимиса ещё большей опасности. Но знал, что Ларима и Аимис ждут от него не этого.
И тогда Аимис закричал — не от страха, а в порыве ярости. Ревиниат услышал влажный хруст, словно зубы вонзились в плоть, и тут же вопль солдата, полный шока и боли. Аимис укусил его — не просто укусил, а вгрызся, оторвав кусок кожи и мышц. Запах крови ударил в ноздри, резкий и солёный, а солдат, державший мальчика, пошатнулся, его хватка ослабла. Аимис вырвался, его лёгкие шаги загрохотали по земле, и он бросился к Лариме.
— Давай! — крикнула Ларима, и её лук запел, выпуская стрелу. Свист, глухой удар — один из солдат рухнул, его доспехи звякнули о землю.
Ревиниат не стал ждать. Он рванулся вперёд, клеймор взметнулся в коротком, точном ударе. Тяжёлое дыхание солдата слева, скрип его лат, слабый звон меча, поднятого для удара. Клеймор вошёл в плоть с хлюпающим звуком, и солдат захрипел, падая. Кровь брызнула на руки Ревиниата, тёплая и липкая, когда он уже двинулся дальше, к следующему противнику.
Ларима стреляла без промаха, её стрелы пели, находя цели одну за другой. Ревиниат слышал, как тела падают, как солдаты кричат, пытаясь перегруппироваться. Аимис схватил свой посох из ясеня, встал в стойку перед мамой, в готовности нанести удар по любому, кто к ней приблизиться. Один из солдат попытался схватить мальчика, но Аимис увернулся, и палка с треском врезалась в колено врага, заставив того рухнуть с воплем.
Поблизости раздался топот копыт, тяжёлый и ритмичный. Подмога. Из-за угла начали приходить новые солдаты, всё больше и больше.
— Их слишком много! — крикнула Ларима, её голос дрожал от напряжения, но не страха. Она выпустила ещё одну стрелу, и ещё один солдат упал, но топот приближался, и новые голоса — грубые, командные — раздавались всё ближе.
Ревиниат остановился, вслушиваясь. Двадцать, может, тридцать человек. Лошади, доспехи, арбалеты — он уловил щелчки взводимых тетив. У них не было шанса. Он повернулся к Лариме, чувствуя её тепло в нескольких шагах.
— Бегите, — твёрдо сказал он. — Я удержу их так долго, как только смогу. Другого выхода нет.
— Нет! — Визгом запротестовал Аимис. — Я задержу их вместе с тобой! Мама, беги!
— Аимис, заткнись! — Ларима схватила сына за руку, её голос был резким, но в нём чувствовалось сострадание. — Реви справится, ты же знаешь.
Ревиниат слышал, как Аимис сопротивляется, его шаги упирались в землю, но Ларима была сильнее. Она потащила мальчика прочь, их шаги удалялись, растворяясь в шуме ветра и плеске реки. Он остался один, окружённый врагами, чьи шаги сжимали кольцо всё теснее.
— Не убивать его! — рявкнул чей-то голос, вероятно, командира. — Приказано доставить его живым!
Ревиниат горько и холодно улыбнулся. Он поднял клеймор, чувствуя, как рукоять впивается в ладонь, и бросился вперёд, туда, где шаги были громче всего. Первый солдат не успел даже вскрикнуть — клеймор разрубил его напополам, кровь хлынула, пропитывая землю. Второй попытался ударить, но Ревиниат увернулся, чувствуя движение воздуха от меча, и вонзил клинок в бок врага. Третий, четвёртый — он убивал с точностью, отточенной годами жизни в темноте, где каждый звук был путеводной нитью.
Но их было слишком много. Арбалетные болты просвистели над головой, один оцарапал плечо, оставив жгучую полосу боли. Кто-то ударил его сзади, тяжёлый кулак в латной перчатке врезался в спину, и Ревиниат пошатнулся. Он развернулся, клеймор описал дугу, но чья-то рука схватила его запястье, а другая вцепилась в горло. Клеймор вырвали из его пальцев, и тяжёлый удар по голове отправил его в сон.
Когда Ревиниат пришёл в себя, мир был другим. Холодный, сырой, пропитанный запахом плесени и ржавого железа. Его руки были связаны за спиной, верёвки врезались в кожу, а тело ныло от множества ушибов. Он лежал на каменном полу, холод которого пробирал до костей. Темница. Он вслушался: далёкий плеск воды, шорох крысиных лап где-то в углу, тяжёлые шаги надзирателя за дверью. Железные прутья, судя по слабому звону, когда он шевельнулся, были старыми, но крепкими.
Дни тянулись медленно, их ритм задавали лишь шаги надзирателей да редкие звуки из соседних камер — кашель, стоны, иногда шёпот. Еда — жидкая каша, пахнущая прогорклым жиром, — появлялась раз в день, её приносил молчаливый стражник, чьё дыхание отдавало испорченным мясом. Ревиниат ел, чтобы выжить, хотя каждый глоток был борьбой с тошнотой. Он прислушивался, выстраивая карту тюрьмы в голове: узкий коридор за дверью, три камеры слева, две справа, лестница в конце, ведущая наверх.
Шёл третий день. Шаги, приближавшиеся к его камере, были не такими, как у надзирателей. Они были лёгкими, почти невесомыми, словно кто-то не шёл, а скользил по каменному полу. Ревиниат напрягся, втянув воздух. Запах старой кожи с ноткой трав. Не стражник и не солдат.
Фигура остановилась у решётки и знакомый голос пронзил тишину:
— Здравствуй, Ревиниат. Слишком долго мы ходим вокруг костра, избегая взгляда пламени. Время протянуть руки к огню и сказать то, что жжёт изнутри.
Ревиниат замер, сердце пропустило удар.
— Мируар. Что вы здесь делаете?
Старик ещё больше приблизился, и Ревиниат услышал отчётливый звон ключей в его руках.
— Змея сбрасывает кожу, чтобы остаться собой: не всякое изменение — предательство.