Госпожа Батодам

Глава 2: Ведафорея.

„У сердца есть свои причины, о которых разум ничего не знает.“ — Блез Паскаль, Мысли

Крид (тафосская провинция), 34:8 год.

Лес купался в греющих лучах солнца, выглянувшего после сильного ливня. В воздухе пахло сырой землёй и свежевымытой листвой. Лёгкий ветерок шелестел в кроне, заставляя листья слегка покачиваться, их поверхность блестела от капель дождя, которые цеплялись за них, как крошечные драгоценности.
Богояд, долговязый веснушчатый мальчик одиннадцати лет, собирал ягоды по поручению воспитателя приюта, в котором он жил. С небольшой плетёной корзинкой в руке он тщательно отыскивал самые спелые ягоды, когда услышал чей-то противно-скрипучий визг, а потом ещё чей-то голос где-то неподалёку. Кто-то звал на помощь.
Не колеблясь, Богояд бросил корзину и ринулся на звук. Подойдя ближе, он смог разглядеть богато одетого темноволосого мальчика, стоящего на краю охотничьей ямы-ловушки, размахивающего руками и пискляво зовущего на помощь. Второй мальчик, блондин, был в яме, его руки и ноги тряслись в отчаянной попытке выбраться.
Богояд быстро оглядел местность, поднял с земли крепкую ветку и протянул её мальчику в яме, но ветка была слишком коротка, чтобы тот смог до неё дотянуться. Тогда Богояд протянул её брюнету, чтобы тот держал ветку, пока на ней повиснет Богояд и протянет руку блондину; но ответом на его просьбу были лишь широко раскрытые глаза, полные страха. В итоге Богояд просто спрыгнул в яму к мальчику, оказавшись по колено в грязи, и помог ему выбраться. После чего и сам ловко выскочил из ямы, как проворная кошка, отталкиваясь от обсыпающихся стенок.
Оба мальчика стыдливо опустили голову перед измазанным в грязи Богоядом. Сделав глубокий вдох, брюнет манерно поклонился.
— Дорогой крестьянин, от имени императорской семьи я выражаю благодарность за ваши героические действия. Вы можете рассчитывать на справедливое вознаграждение, как только мы с Тризеем доберёмся до наших лошадей. Мы оставили их неподалёку.
— Императорской семьи? Ты чё это, принц Хусгод, что ли? — недоверчиво прищурившись спросил Богояд.
— Хусгод Мирагм'а ан Адельф-Ниасо, принц Тафосский, — уверенно произнёс паренёк, едва старший Богояда.
— То-то я смотрю, одёжка у вас красивая. Прям как у девок.
— Сочтё-ём за комплиме-ент, — обиженно вклинился в разговор писклявый брюнет.
— Сочтей. Сочей. Соч… А ты чё стоял, руками махал вместо помощи, как дурак?
— Это ты-ы мне-е, холо-оп?
Хусгод рассмеялся, — мой друг хотел сказать, что он боялся замарать свои шоссы, вот и не помог. А вам, крестьянин, теперь нужна другая одежда. Пойдёмте же, у меня есть хороший дублет для вас.
— Дублет? Ты меня хоронить собрался?
Пока тройка мальчишек шла по лесу, Богояд то и дело веселил своих новых знакомых. Даже Тризей, сперва невзлюбивший низкородного мальчика, потешался над его житейским юмором и неприукрашенным просторечием.
— Ну вот и наши кони. А вы, Богояд, сюда на своих двоих добрались?
— Не, у меня тоже конь есть. А вот же он, — Богояд указал на поляну за деревьями, где среди стада овец жевал чертополох одинокий осёл.
— Это осё-ёл, и-и не тво-ой. Он зде-есь уже го-од стои-ит. Правда-а, Ху-усгод.
— Верно. Мы с Тризеем здесь часто бываем, но обычно со старшими. Этот осёл здесь давно стоит.
— Ну да, я же его год назад и потерял. Нашёлся, наконец-то. — Богояд взобрался верхом на осла, — Вперёд! Иди! В атаку…
— Никуда-а он тебя-я не повезё-ёт, скоморо-ох.
— Вправду, Богояд, это не конь. Ослы трусливы и в бой не пойдут.
— Чё это я не пойду? Я тыщу раз в бою был! — Богояд щипнул осла за гузно тот понёсся петлять между деревьями, пытаясь сбросить с себя рыжего всадника, — назад! Стой! Помогите…
Хусгод и Тризей заливались хохотом, смотря как осёл под Богоядом мечется из стороны в сторону. До тех пор, пока внезапным толчком большой силы зверь не опрокинул через себя Богояда. Сделав кувырок через голову осла, Богояд полетел на землю, сильно ушибив спину.
— А-а-а-ай!
Хусгод соскочил с коня и подбежал к Богояду, — как вы, друг мой? — Богояд делал частые короткие вдохи и не мог выдохнуть. — Тризей, помоги погрузить его на лошадь. Отвезём его к лекарю.
— Е-если кто-то узна-ает, что мы-ы были в лесу-у одни-и, то на-ас отруга-ают. Лучше-е ко мне домо-ой. Там сейча-ас никого-о, кроме сестры-ы.
Переместив Богояда на лошадь, ребята отправились к дому Тризея.
Преодолев высокий каменный забор через массивную дубовую дверь, они на плечах несли Богояда к дому, на пороге которого стояла сестра Тризея. Даже задыхаясь с заплаканными глазами, Богояд был поражён красотой этой черноволосой отроковицы с алебастровой кожей. Ни золотая резьба на фасаде огромного дома, ни геральдические эмблемы на мостовой под ногами, не выражали того королевского величия, которое выражали её совершенная осанка и грациозная походка, когда она торопливыми шажками приблизилась к брату.
— Кто это, Тризей? Что стряслось с вами, Хусгод? — защебетал её соловьиный голосок.
— Стряслось, жена, — гордо выпалил Хусгод. — Мой друг упал с… коня на ходу.
— Отпира-ай, сестри-ица. Поло-ожим его на крова-ать, пока никто-о не заме-етил.
— Ой, какой грязный! А что мы делать с ним будем? Его же к лекарю надо.
— Не на-адо. Полежи-ит чуто-ок и пройдё-ёт всё.
Тризей уложил Богояда на кровать и задрал его рубашку, обнажив красно-фиолетовую гематому, простирающуюся от бедра до ключицы.
— Ой, мама! — запищала девочка, закрыв руками личико.
— А мо-ожет и не пройдё-ёт…
— Вот что, Тризей: я привезу сюда лекаря из города.
— Э не-ет, Ху-усгод. Вы-ыдашь ты нас, как всегда-а. Я с тобо-ой пое-еду.
— А что же я бу… — не успела она закончить вопрос, как ребята захлопнули за собой дверь.
Дрожащая девочка смотрела на поскуливающего Богояда. Наивное воображение, никогда не бывавшей в дурных ситуациях сибаритки, рисовало множество красочных сценариев, каким образом этот мальчик мог получить свою травму. Она спросила его с той опасливостью, которая свойственна домашнему котёнку, когда он впервые видит перед собой другое животное:
— Больно?
— Н-н-нет. Н-н-не больно с-с-совсем, — сквозь сжатые зубы процедил Богояд.
— Правда? А как вы упали?
— На нас в-в-вражеское в-в-войско напало.
— О нет! Вы сражались?
— Я в-в-всех победил.
— Невероятно. Ах, хотела бы я посмотреть… Но издалека только. Папа всегда Тризея с собой берёт, а меня дома оставляют; есть приготовь, одёжку постирай, да в доме уберись. Говорят, хозяюшкой Хусгоду буду…
— Хусгоду? Ч-ч-чё это?
— Родители нас помолвили. Давно ещё.
— Р-р-размолвить надо!
— Зачем же?
— А чё ты, х-х-хочешь за него замуж?
— Не знаю… А что делать?
— З-з-за меня выходи.
— За вас?! А вы кто? Я даже имени вашего не знаю. Меня Ведафорея зовут.
— Ведафорея… — с дрожащими губами пробормотал Богояд прежде, чем закрыть глаза. Ведафорея робко коснулась его горячего лба.
— У тебя жар! — она намочила в тазе кусочек ткани и наложила Богояду на лоб, как это делала для неё мама. В беспокойстве она стала ходить по комнате, ожидая прибытия лекаря.
Некоторое время Богояд пролежал в приюте со сломанным ребром, а после его отыскал Хусгод и нанял своим оруженосцем. Так Богояд, Хусгод и Тризей стали проводить много времени вместе и вскоре стали лучшими друзьями. Но больше всего Богояд любил напроситься к Тризею домой под каким-то мнимым предлогом, чтобы встретиться с Ведафореей. Он всегда развлекал её своими баснями и небылицами, позволяя позабыть о формальностях поведения леди и быть просто ребёнком, а она мотивировала его обучаться грамоте и манерам, чтобы в один день стать достойным её дружбы.
Шли годы. На службе у принца Богояд осваивал науки и военное дело, а спустя три года был посвящён в рыцари. Из дерзкого на язык уличного сорванца он обратился в галантного и обаятельного юношу, званого и почитаемого светским обществом. В высших сословиях ему пророчили будущее короля, а барышни выстраивались в очередь за его сердцем, но единственным предметом его воздыханий по-прежнему была Ведафорея.
Вместе с сопровождающим взросление ростом забот их встречи становились всё более редкими, но всё более близкими, вплоть до того, что стали считаться неприличными для помолвленной девушки, а потому и более тайными. Богояд боролся с невыносимым чувством бессилия, наблюдая за тем, как Ведафорея готовится выйти за Хусгода. Ведафорея боролась с невыносимым чувством вины за тот таимый огонёк любви к Богояду в самом сокровенном уголке её сердца.