Госпожа Батодам

Глава 3: Викаризм.

„Человек рождается свободным, и всюду он в цепях.“ — Жан-Жак Руссо, Общественный договор

Королевство Тафос, 36:5 год, месяц голубя.

— Ты лжёшь…
— Ты знаешь, что это правда. Я видел это по твоим глазам, когда он снял с меня маску.
— Но это… бессмысленно. Вся эта история. Абсурд. Тебе было прекрасно известно, где меня искать, но за восемнадцать лет ты даже не попытался.
— Я не знал, что принцесса Батодам, это ты, Нокта. Я был уверен, что он убил тебя. Так же, как твою мать. И осознал всё лишь тогда, когда увидел тебя на балу. Потому и попытался бежать.
— Во-первых, меня зовут Батодам и никакой Нокты я знать не знаю. Во-вторых, то есть ты убил бы короля на глазах у его дочери, если бы ей оказалась не я? Это просто прекрасно: два отца, и оба мерзавцы.
— Действительно не знаю, что сказать тебе, Нокта. Весь мой план состоял в том, чтобы убить его. Не задумываясь ни о каких последствиях, я даже не собирался бежать. А когда увидел тебя, то и такого плана у меня не осталось.
— Как трогательно. Как благородно. Как мило с твоей стороны. И что же мне теперь делать?
Адум'а, который всё это время стоял в растерянности, решительно прервал Богояда:
— Довольно дурачить её, пьянчуга. И шрам ты свой, небось в пьяной драке получил. Леди Ведафорея умерла от проказы. А ты умрёшь от гильотины. Батодам, мы должны доставить его к твоему отцу.
— Постой, Адум'а. Слишком многое обрело смысл в его рассказе. Я верю ему. Но куда мне теперь идти? Я не смогу вернуться домой, после всего, что он рассказал. Послушай, Богояд: мы отпустим тебя, и ты уйдёшь. Навсегда. Я не хочу больше никогда, слышишь, никогда не хочу тебя видеть. И даже слышать о тебе ничего не хочу. Не смей приближаться ко мне или Хусгоду — моя первая и последняя просьба к тебе, папаша. Думаю, ты мне должен.
— Понятно, что слишком поздно просить о прощении. Я обещаю тебе, Нокта.
Адум'а опустил кинжал, и попятившийся Богояд, неторопливо и оглядываясь назад, словно надеясь, что она изменит своё решение, скрылся в глубине леса.
— Тебя трясёт. Ты в самом деле не собираешься возвращаться домой? — поинтересовался Адум'а
— Не сейчас. Мне нужно время. Но не знаю, куда теперь…
— Со мной поедешь, в Крид.
— К Тризею? Он ведь сдаст меня.
— Если я попрошу, то не сдаст. Более того, ему эта идея может даже понравиться, если ты понимаешь.
— Понимаю. Тогда в конюшню, и в путь.
Под покровом надвигающейся ночи, Батодам и Адум'а, полные авантюрного предвкушения, направились к конюшням. Они впервые отправлялись в такое путешествие без сопровождения, но их неуверенность была покрыта безрассудным азартом.
Садясь на лошадей, никого не предупредив о своём отъезде, они едва представляли себе предстоящую дорогу через дикий лес, разделяющий два королевства. Батодам всё ещё была в своём роскошном платье и изящных туфельках, а Адум'а в богато украшенном церемониальном наряде.
С минимальным запасом провизии, они отправились в путь, первое время с энтузиазмом ища дорогу сквозь густые деревья, крутые холмы и вздувшиеся ручьи. В воздухе витали хвойные и цветочные ароматы, повсюду лежал коричнево-зелёный ковёр из опавших листьев и мха, а уханье сов и шорох мелких животных служили призрачным аккомпанементом их пути. Вскоре туфли Батодам начали сдавать, а одежду Адум'а изрядно потрепали жёсткие ветки и буйный подлесок.
Ночами они разбивали лагерь и по очереди присматривали друг за другом во время сна, а днём собирали ягоды и грибы. Так их путь занял на несколько дней больше, чем он занимал в сопровождении слуг, но также это позволило им по-настоящему сблизиться; обсудить как следует все те безумные обстоятельства, что привели к текущим событиям, и предаться общим воспоминаниям из детства.
— Помнишь, как мы пробрались на кухню и нашли банку мёда? Ты размазала мёд по трону Хусгода, а он сел, ничего не заметив, и всё спрашивал, почему это мы так смеёмся.
— Ещё бы, Адум'а. Это ведь из-за меня тогда наказали бедняжку Сайзам. Она была единственным ребёнком в замке, кроме нас, поэтому все сразу же подумали на неё.
— Ах да, Сайзам. Дочь той чернокожей кухарки, у которой мы стащили пирог со стола.
— Он был такого красивого золотисто-коричневого цвета и покрыт слоем сладкой, сочной клубники! Мы всё крутились вокруг стола и пускали слюнки, а она не давала нам попробовать до обеда. Тогда я соврала ей, что её позвал Хусгод. И стала смотреть, чтобы она не вернулась, пока ты схватил пирог и побежал!
— Я бежал так быстро, как только мог, держа перед собой пирог обеими руками, и не видел, что впереди. Как раз тогда мне навстречу шла эта девочка, Сайзам. Мы столкнулись, и были с головы до ног покрыты начинкой от пирога.
— Она расплакалась, и ты поцеловал её в губы!
— Я просто боялся, что все сбегутся на её плач, поэтому хотел её заткнуть! Если это был поцелуй, то мой первый и единственный.
Батодам задумчиво отвернулась, на время в лесу воцарилась неловкая тишина, а после она украдкой взглянула на Адум'а, и их взгляды вновь встретились. Она протянула руку к его щеке, ощущая под пальцами шероховатость небритой кожи. Они смотрели друг другу в глаза, словно любуясь собственным отражениям в двух симметричных озёрах. Их дыхание стало коротким и взволнованным. Наклонившись навстречу под притяжением третьей силы, их лица согрела теплота взаимного выдоха, а затем их губы соприкоснулись в мягком поцелуе, колеблясь над пропастью неизвестного чувства. Они отстранились друг от друга, ощутив на губах ожог от того пламени, что вспыхнуло глубоко внутри и теперь горело выйти наружу. У обоих перехватило дух, и казалось, что лес стал кружиться вокруг них, а звёзды сияли ярче, чем когда-либо.

Королевство Крид, 36:5 год, месяц льва.

Когда спустя две недели своих странствований по лесу Батодам и Адум'а вышли к Криду, увидев далёкие шпили королевства, то не могли сдержать слёз. Стоя у ворот, они с улыбкой кивнули друг другу и, взявшись за руки, в унисон вошли в замок. Тризей уже несколько дней как был там, и вышел навстречу к ним сразу же, как только слуги доложили о их прибытии.
— Адум'а-а! Батода-ам! Где вас носи-ило? Слу-уги сказа-али, что вы гна-ались за кем-то. Ху-усгод счита-ает, что вас похи-итили повста-анцы.
— Никто нас не похищал, отец. Но нам пришлось самостоятельно добираться сюда, я расскажу тебе подробности за обедом. Ну, а пока что, Батодам будет оставаться здесь, сколько того потребуют обстоятельства. Я прикажу слугам подготовить для неё комнату.
— Интере-есно, интере-есно, — потирая руки приговаривал Тризей, сопровождая Адум'а и Батодам. — Интере-есно, интере-есно.
— Ваша милость, могу я просить вас не сообщать моему отцу о моём прибытии? — жалобно взмолилась Батодам.
— Интере-есно, интере-есно. Э-это интере-есно. И почему-у же? А осознаё-ёшь ли ты, о чём про-осишь? Ка-ак это будет вы-ыглядеть в глазах Ху-усгода, когда он узна-ает, что я пря-ячу у себя его до-очь. Прице-есса Батода-ам, похи-ищена Тризе-ем прямо с ба-ала, в честь дня рожде-ения короля-я. Я возьмусь угада-ать, каким будет исхо-од: война-а.
Батодам попыталась что-то произнести в ответ, но ее слова были невнятными и нечленораздельными, и в результате она не смогла выразить ничего хоть сколько-нибудь осмысленного. Её взгляд метался по всей комнате, словно в поисках ответа, а затем стал почти умоляющим, когда остановился на лице на Адум'а.
Услышав непроизнесённую просьбу, недолго думая, Адум'а решительно изрёк:
— Нет, отец. Хусгод не сможет предъявить нам никаких претензий, так как Батодам останется здесь на законных основаниях, в качестве принцессы Крида.
— Интере-есно, интере-есно. О чё-ём ты говори-ишь?
— Батодам, ты выйдешь за меня? — спросил Адум'а, его голос был мягкой мелодией, когда он опустился на колено перед Батодам, нежно держа её руку в своих. Мир вокруг, казалось, исчез, оставив только их двоих в коконе трепетного ожидания.
Сердце Батодам дико колотилось, каждый удар резонировал, как тысяча барабанов, звоном отдававшихся в огромном каньоне. Её казалось, будто дикая птица, что слишком долго находилась запертой в её грудной клетке, теперь отчаянно пыталась выпорхнуть наружу. Её глаза заблестели от непролитых слёз; каждая слезинка была призмой, отражающей калейдоскоп эмоций, кружащихся вихрем внутри.
Что ты… — начала она, её голос был натянут как тонкая нить до состояния струны. Но затем ясность нахлынула на неё, тёплой волной уверенности, которая унесла её сомнения. — О, да. Да!, — перейдя от полушёпота к полукрику, её лучезарная улыбка пробилась сквозь губы, словно первый проблеск рассвета.
Лицо Адум'а озарилось так, словно только что он стал самым счастливым человеком на свете. Он нежно поднёс руку Батодам к своим губам, мягко поцеловав её пальцы. Наблюдавший со стороны Тризей, не смог скрыть своего горделивого оскала.
— Бла-агословля-яю вас, де-ети.
Со вздохом облегчения Адум'а встал и обнял Батодам. Крепко прижав к себе, он приподнял её подбородок, и их губы слились в поцелуе. Тризей прочистил горло, возвращая их к реальности, прежде чем сделать шаг вперёд, чтобы обнять обоих.
Следующим утром Адум'а проснулся от приятной ласки пальцев Батодам, скользящих по его обнаженной груди. Нежась в опьяняющем тепле их тел, сплетённых под простынями, он глубоко вдохнул аромат её волос. Солнце, просачивающееся сквозь занавески, окрасило их голую кожу в золотой цвет; и в этот эфемерный миг, не существовало ничего, кроме них двоих.
Но громкий стук в двери спальни напомнил им о внешнем мире, вырвав из блаженной беззаботности. Адум'а схватил свою тунику и бриджи, торопливо накинул их, прежде чем открыть дверь. За дверью стоял Тризей с широко раскрытыми и дикими от страха глазами.
— Война-а, — надорвано прохрипел Тризей.
Адум'а прислонился к дверному косяку, холодный ужас пронзил его до костей.
— Что? Хусгод объявил нам войну?
— Ему-у объяви-или. Оди-ин сладкоречи-ивый крети-ин восста-ал из мё-ёртвых и повё-ёл за собо-ой люде-ей.
Сжимающая вокруг себя простыни Батодам подскочила к Тризею на подкашивающихся ногах.
— Богояд? Богояд поднял восстание?
Глаза Тризея стали ещё больше от удивления.
— Так ты-ы уже зна-аешь? Отку-уда?
— Он обещал! Как он посмел, глядя мне прямо в… — в глазах Батодам потемнело и она бы упала на пол, если бы Адум'а не успел подхватить её на руки.
Вновь очнувшись в постели, Батодам с непроизвольным стоном попыталась свесить ноги с кровати. Голова раскалывалась от охватившего её стресса, когда она пыталась осознать случившееся. Едва передвигая ноги, она со скрипом потянула за дверную ручку и подпрыгнула от удивления, увидев стражника, стоящего прямо за дверью.
— Ваше Высочество, король приказал охранять вас и не разрешать покидать комнату. Это для вашей же безопасности. Король и принц отправились в Тафос.
У Батодам перехватило дыхание. Она не могла просто сидеть сложа руки, пока её семье угрожает опасность. Но прежде, чем она успела возразить, перед глазами у неё поплыло, и она рухнула на кровать, а её тело сотрясали рыдания.
Прошли часы, пока Батодам плакала до оцепенения, не сводя глаз с окна. Наконец звуки шагов охранника стихли, и она поняла, что у неё есть шанс. Дрожащими пальцами она открыла окно и посмотрела на землю внизу. Она должна была бежать.
Батодам вскочила на подоконник и без раздумий оттолкнулась. Её тело с большой скоростью заскользило по шершавой поверхности стены. Когда она приземлилась на землю, от удара у неё затрещали кости, но она была полна решимости не останавливаться и не оглядываться назад.
Босая, в одном лишь хитоне, она словно тень перемещалась на корточках, избегая стражников и слуг. Дойдя до конюшни, она заметила на полу старый плащ и надела его, спрятав волосы под капюшон. Сев на лошадь, она вывела её за ворота, притворившись простой служанкой. Оказавшись за пределами замка, Батодам галопом помчалась в сторону города.
Дойдя до рыночной площади, её опасливый взгляд из-под капюшона сканировал мельтешащую толпу. Из прилавков донеслись резкие запахи пряностей, жаренного мяса и свежеиспечённого хлеба, заставляя желудок Батодам урчать от голода. Но с собой у неё не было никаких денег, а раскрывать свой титул было слишком рискованно.
С трудом отделавшись от неотвязного продавца шелками, Батодам направилась к конному рынку, намереваясь продать свою лошадь. Толпы редели, большая часть животных уже была продана, и продавцы сворачивались; простояв там несколько часов, отчаявшаяся Батодам уже собиралась уходить, когда к её лошади подошёл пожилой мужчина и стал внимательно рассматривать.
Затаив дыхание, Батодам выслушала несомненно несправедливое предложение старика, но была не в том положении, чтобы торговаться. Вырученной суммы ей должно было хватить на ужин и комнату в таверне.
Тускло освещённая комната таверны была наполнена ароматом хмеля и звуком звона стаканов. Вдоль стен стояли деревянные столы и скамьи, а в углу тепло потрескивал большой камин. Глазам Батодам понадобилось время, чтобы привыкнуть к темноте, когда она вошла внутрь.
Батодам подошла к бару, заказав еду и ночлег. Трактирщик, толстяк с окладистой бородой, кивнул и быстро скрылся на кухне. Батодам села за соседний стол и стала ждать, чувствуя тепло огня и мягкий отблеск свечей на стенах.
Нетерпеливо ожидая заказ, она невольно стала подслушивать разговоры вокруг себя. Группа торговцев сидела за соседним столиком, обсуждая влияние войны на их дело и состояние экономики в целом. Пара юношей сидела у барной стойки, обмениваясь, очевидно, вымышленным боевым опытом. Влюблённая парочка в дальнем углу планировала свой срочный переезд из Крида.
Наконец вернулся трактирщик с дымящейся миской похлёбки и куском хлеба, от вида и запаха которых рот Батодам наполнился слюной. Глубоко вздохнув аромат специй, Батодам нырнула в миску ложкой. Пряное мясо разваливалось на волокна, а овощи таяли во рту. Жевательный и плотный хлеб с хрустящей корочкой идеально дополнял жирное рагу. Батодам казалось, что она целую вечность не ела ничего вкуснее этой простой крестьянской еды.
Покончив с яством, она поблагодарила трактирщика и направилась к кровати наверху. Твёрдый матрас, на узкой даже для такой худенькой девушки кровати, и грязные простыни, сейчас казались ей роскошью. Повернувшись лицом к покрытой паутинкой стене, она стала представлять себе, каково сейчас Адум'а, Хусгоду и Тризею, пока не провалилась в сон.
Ранним утром Батодам проснулась, вздрогнув от шума на первом этаже. Она протёрла затуманенные глаза и села, внимательно прислушиваясь в стук тяжелых ботинок по деревянным половицам и десяток громких мужских голосов. Дрожа в своём тонком хитоне, она выскользнула из постели и поплелась вниз по ступенькам, чтобы посмотреть, что происходит. Открывшееся ей зрелище, было хаотичным и возбуждённым: таверна была забита солдатами, которые кричали песни, пили и смеялись, призывая всех мужчин на войну.
Приняв это за свой шанс попасть к Адум'а, Батодам решительно подошла к солдатам, предложив присоединиться к ним. Но в ответ её встретили лишь похотливые ухмылки и голодные глаза некоторых пехотинцев, которые думали, что она предлагает себя для их удовольствия. Один из них попытался приобнять Батодам за талию, но рефлекторно увернувшись ей удалось вырваться из его хватки и, тяжело дыша взбираясь по лестнице, вернуться в свою комнату.
Захлопнув спиной дверь и пытаясь перевести дыхание, Батодам стала рыскать глазами по комнате, пока не нашла ножницы на прикроватной тумбочке. Схватив их, она почти бесконтрольно стала срезать длинные сочные пряди волос. После чего ей пришлось немного свеситься из окна, чтобы достать до бельевой верёвки, на которой была чья-то мужская одежда. Наскоро нарядившись в свободную льняную рубаху, скрывающую предательские изгибы, и заштопанные брюки, она вновь спустилась к солдатам.
Увидев перед собой женоподобного мальчишку с ломающимся от напряжения голосом, солдаты стали смеяться и подшучивать над ним; но искреннее рвение в бой с неумолимой настойчивостью тронуло бывалых воинов, и они согласились принять его в свои ряды.