Госпожа Батодам

Глава 5: Кенозис.

„Лучший способ защиты от врагов — не уподобляться им.“ — Марк Аврелий, Размышления

Королевство Тафос, 36:5 год, месяц волка.

Лес стоял как безмолвный свидетель неустанной битвы между ледяной яростью зимы и неукротимым духом армии Богояда. Безжалостная метель бушевала вокруг них, развевая их плащи и гривы лошадей яростными порывами ветра. Бор, некогда бывший заповедником уединения, теперь отзывался громовым топотом копыт и решительными шагами трёхсот воинов, чьи разъярённые сущности объединяло неумолимое стремление к суверенитету.
Тот слабый и жалкий человек, что когда-то лежал на траве захлёбываясь слезами, остался в прошлом. Новый Богояд излучал ауру мужественного бесстрашия, вдохновляющую следовать за ним; заставляющую сотни воинов признать в нём вожака.
Преобразующая сила жизни вдохнула новую цель в его разбитое сердце, собрав его воедино со стойкостью, сродни искусству кинцуги, где сокрушение становится свидетельством красоты исцеления.
Среди предательского пути через лес они наткнулись на скромную покосившуюся хижину. На крыльце хижины сидел старик, его обветренные руки плели охотничью сеть. Глаза Богояда расширились, когда он узнал знакомые черты Мируара; человека, что дал ему утешение, когда его душа была на краю бездонной пропасти.
Богояд спешился с коня и подошёл к Мируару, который был чрезвычайно рад этой встрече. В воздухе повисла тяжесть их общей истории и Богояд выразил свою благодарность, признав, что именно Мируар протянул ему руку помощи в самый тёмный час. Величественным жестом Богояд указал на армию, следовавшую за ним, признавая, что само их присутствие свидетельствует о влиянии мудрости Мируара. Судьба, которую они сейчас преследовали, война, которая манила их, родилась из семян вдохновения, посеянных Мируаром.
Мируар удивлённо нахмурил морщинистые брови, и глаза отразили его замешательство.
— Война? — спросил он, и в его голосе прозвучало беспокойство. — Я никогда не желал ничего подобного. Что же ты натворил?
В сердце Богояда поселилось разочарование, но он быстро взял себя в руки, понимая, что ему предстоит многое объяснить. Он пригласил Мируара в тепло скромной хижины, где они могли обсудить запутанный клубок событий, приведших их к этой пропасти конфликта.
Воздух внутри хижины был пропитан запахом сосновой смолы и сушёных трав. Мерцающий свет свечей отбрасывал беспокойные тени на грубо отёсанные стены. Богояд сидел неподвижно на трёхногом табурете, его стальной нагрудник был выпачкан дорожной грязью, в то время как Мируар, облачённый в простую мантию, помешивал кипящий над очагом котёл. Ветер снаружи тихонько шипел в окно, словно подслушивая диалог двух друзей.
— У тебя вид человека, несущего слишком много мечей, и ни один из них не направлен в нужную сторону, — не отрываясь от котла произнёс Мируар.
— Человек без меча, это уже похороненный человек. Ты говоришь загадками, старик, но ничего не знаешь о войне, — холодно ухмыльнулся Богояд.
— Я знаю, что она не оставляет после себя ничего, кроме пепла. Ни одно семя не прорастет на поле, засеянном трупами. То, что вы называете победой, я называю костром, который сжигает даже руки, которые его разжигают.
— Ты сидишь здесь, в своей лачуге, пока люди истекают кровью на улицах. Пока король убивает наших женщин и похищает наших детей. Что ты предлагаешь, Мируар? Чтобы я встал на колени? Чтобы я простил его, или молил о прощении? — наклоняясь вперёд, напряжённым голосом проскрипел сквозь зубы Богояд.
— Я предлагаю тебе запомнить, что огонь не может потушить огонь. Нет мира на конце меча.
Горький смех вырывается из уст Богояда. — мир? Это тот мир, в котором существует всё то, о чём я только что сказал тебе? Мир, это ложь, сказанная теми, кто никогда не знал плети. Ты говоришь так, будто слова могут разорвать цепи. Как будто король опустит свой клинок, потому что старый отшельник прошептал о доброте. Ты не знаешь этого человека, Мируар. Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.
Мируар тихо вздохнул, поворачиваясь лицом к собеседнику, — Осознаёшь ли ты, что хочешь стать тем, кого ненавидишь? Если твоё сердце обратится в железо, разве мир станет менее сломленным? Ты веришь, что сражаешься с тираном, но ненависть, это тиран внутри тебя, без короны и без лица.
Челюсти Богояда плотно сомкнулись, а пальцы сжались в кулаки — Я сражаюсь, потому что нет другого выбора. Все восемнадцать лет. Если бы я хоть на один день из них прекратил, меня бы не было в живых. Знаешь ли ты, каково это, смотреть, как любовь всей твоей жизни истекает кровью?
— Я знаю, каково это, потерять всё. И всё же, я не сжёг мир дотла, чтобы унять свою боль. Твоя ярость не вернёт их.
— Избавь меня от пустых проповедей, — Богояд резко встал, его голос холоден и резок. Я подошёл к тебе не за мудростью с загадками, а из благодарной вежливости. Спасибо сказать, а ты ещё и недоволен.
— И что будет, когда вы победите, мой благодарный друг? Остановится ли когда-нибудь кровь? Или вы станете следующим тираном, держащим штурвал в своих руках, сокрушая тех, кто слабее?
— До чего же ты противный старик. Я не собираюсь занимать трон. Мне нужна его голова, а не власть или деньги.
Мируар самодовольно усмехнулся, словно охотник, поймавший дичь в расставленные сети, — Иными словами, ты хочешь отведать собственного коня, при этом восседая на нём же вскачь.
— Ты сумасшедший? У меня нет никакого желания играть в твои игры, — начал выходить из себя Богояд.
Мируар засмеялся, явно довольный своей метафорой и раздражением Богояда, — Ты собираешься убить короля, но при этом даже не задумываешься о том, что тогда будет с королевством. Потому что тебе всё равно. Тобой движет не жажда справедливости, а обида. К чему тогда эти высокопарные речи про деспотизм и свободу? Ты не собираешься никого освобождать. Так ты пытаешься оправдать свои эгоистические помыслы, но перед кем? Думается мне, что перед самим собой. Ты боишься признаться себе, что ты не лучше его.
— Не смей сравнивать меня с этим монстром! — взорвался Богояд, вплотную поднеся свой указательный палец к лицу Мируара.
— Почему бы и нет? — ровно ответил Мируар. — Ты говоришь об убийстве из мести, как будто это единственный выход. Убийстве, о трагичных последствиях которого не задумываешься. Ты считаешь себя праведным, но скажи мне, когда твой меч опускается, он спрашивает, заслуживает ли горло под ним смерти?
Дыхание Богояда становится резче, а кулаки начинают дрожать, — Пока я тут болтаю с тобой, люди умирают! Невинные — люди, которые не должны сражаться за себя! Ты хочешь, чтобы я бросил их; подвёл тех, кто увидел во мне надежду?
— Я хочу, чтобы ты помнил, что каждая отнятая тобой жизнь отрезает часть твоей собственной души. Ты веришь, что жестокость короля оправдывает твою собственную. Это не так.
— Да не бывает победы без крови, глупый ты простак! Или мы, или нас. Или мне как ты, спрятаться в глуши от мира, пока он горит? Хватит нести вздор! Ты говоришь, что знаешь тяжесть моего бремени, но если бы ты действительно мог его ощутить, оно раздавило бы тебя, как муравья солдатский сапог! Человеку непосильно вынести то, что вынес я. Тем более, такому наивному чудаку.
— Человеку? Теперь я вижу, кем ты себя возомнил, — снисходительно мягко ответил Мируар на агрессивный тон Богояда. — Но скажи мне, после смерти короля, кто будет хоронить тебя самого?
Между ними повисла густая, хрупкая тишина. На мгновение заговорил только огонь, тихо потрескивая в темноте. Наблюдал за ним, глаза Мируара были полны чего-то более глубокого, чем жалость, скорби, слишком старой для слов. Богояд стоял, словно натянутый клинок, его гнев — щит против правды, с которой он не желал сталкиваться.
— Если я и умру, то с мечом в руке, а не в цепях, как ты.
Когда Богояд вышел из укрытия хижины, на его лице и руках были следы крови. Он омыл руки в чистом снегу, смывая с них пятна конфликта, а его стальной взгляд окинул решительные лица его последователей. Он снова сел на коня, и его голос, лишённый эмоций, но полный вдохновения, пронёсся над завывающими ветрами.
— Вперёд, — Богояд окинул решительным взглядом свою преданную армию, глаза которой были полны непоколебимой верности. Отзвуки копыт гулко разносились по ветреному ландшафту, когда армия возобновила свой неуклонный марш.