Госпожа Батодам

Глава 6: Эсхатос.

„Кровь мученика – семя Церкви.“ — Тертуллиан, Апологетик

Королевство Тафос, 36:6 год, месяц ягнёнка.

Далёкий грохот марширующих ног прокатился по равнине, звук отягощённый финальностью событий. Армия повстанцев, бурлящая волна стали и кожи, хлынула к стенам замка под знаменами цвета запёкшейся крови. Во главе этого отряда ехал Богояд — стройный, высокий, его чёрный плащ волочился за ним, как тень. Рядом с ним, не дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, был Бергер — коренастый и мрачный, рука Бергера покоилась на рукояти тяжёлой секиры, каждый мускул в его теле был натянут, как тетива.
Впереди выстроилась королевская армия — непреклонная стена из полированных доспехов и оскаленных пик. Генерал Хужад ехал вдоль передних рядов, его покрытое шрамами лицо было бесстрастным под тяжестью золотого шлема. Лучники стояли, как статуи, вдоль парапетов, их луки были натянуты, стрелы наготове. Сам воздух казался густым, пропитанным горьким запахом нефти и холодным обещанием кровопролития.
Ни одна из сторон не дрогнула. Ни одна из сторон не произнесла ни слова. Мирного исхода быть не могло — не после стольких жертв и преступлений.
Тогда, с грохотом распугавшем птиц в радиусе километра, распахнулись исполинские двойные ворота замка. Скрип железных петель прорезал тишину, словно гром посреди ясного дня. Из затенённой пасти замка появилась фигура верхом на блестяще-чёрном коне. Поначалу она казалась каким-то видением — слишком ярким, слишком царственным, чтобы быть чем-то смертным. Батодам выехала вперёд, облаченная во всё великолепие королевских доспехов своего отца — покрытых черной эмалью и отделанных золотом, её нагрудник был отполирован до зеркального блеска. Ещё недавно округлый беременный живот теперь был вновь плоским. Длинная пурпурная накидка, вышитая символом голубой розы, ниспадала на её спину, задевая пыль, когда её лошадь ступила наружу. На мгновение поле битвы затаило дыхание.
Одним движением руки Батодам подала команду обоим сторонам — не произнесённую, но услышанную.
Обе армии колебались, какая-то скрытая нить удерживала их на месте. Затем, словно движимые какой-то невидимой силой, повстанческие войска расступились, образовав для Батодам коридор прямо к Богояду.
Батодам подгоняла лошадь вперёд легким движением колен, серебряные пластины её поножей отражали ослепительный свет, пока она продвигалась вперёд по живому коридору. На её бесстрашном лице не было шлема, величественное выражение оставалось непроницаемой маской, но в зелёных глазах ярко горело опасное пламя.
Бергер не в шутку напрягся. — Ещё одна сумасшедшая, — прорычал он сжимая кулак. — Где Хусгод?
Богояд молчал. Его губы сжались в тонкую, жёсткую линию, пока он смотрел, как она приближается. Батодам спешилась с плавной грацией, её бронированные сапоги мягко коснулись земли. Подол её плаща развевался позади неё, когда она преодолела последнее расстояние между ними.
Рука Бергера метнулась к секире. — Один удар, и всё кончено!, — прошипел он.
Рука Богояда взметнулась, словно лезвие, и ударила Бергера в грудь, удерживая его. — Нет!, — сказал он низким и угрожающим голосом.
— Что ты делаешь? — выплюнул Бергер. — Она…
— Ты не тронешь её. — на кратчайший миг их взгляды сцепились, полыхнув напряжением. Пальцы Бергера сжались в кулаки, но он не двинулся с места.
К тому времени Батодам уже стояла перед ними. Богояд собирался заговорить, но прежде, чем слова успели сорваться с его губ, ладонь Батодам уже была на его щеке. Прохладные, мягкие пальцы прочертили линию вдоль его челюсти, слегка приподняв её. Пользуясь обескураживающим положением, она втянула его в поцелуй.
Её губы были холодными против его губ, невозможно мягкими, и её вкус — след вина и чего-то более насыщенного — как мощный удар по его чувствам. На одну долю секунды его разум взбунтовался. Он не должен желать этого. Всё это было в высшей мере неправильно. Но им управляло что-то более древнее и сильное, нежели разум — что-то неоспоримое — что шевелилось глубоко в его подсознании. Её губы, её поцелуй, казались ему до боли знакомыми. Не в его силах было отстраниться.
Поцелуй стал глубже, медленнее и неумолимее. Её рот был собственническим, как будто она собиралась поглотить его целиком. Всё, что оставалось в нём, таяло под нараставшим между ними жаром. Его рука в перчатке поднялась, коснувшись изгиба её талии, притягивая её ближе.
Наблюдавший за происходящим Бергер, был в шаге того, чтобы его стошнило. Поцелуй становился смелее. Откровеннее. До той неприличной степени, что это вызвал волну негодования в собравшихся армиях.
Когда Богояд всецело оказался в подчинении Батодам, она ловко достала языком с внутренней стороны своей щеки восковый шарик, что был заблаговременно там прилеплен, и раскусила его, выплюнув хлынувшую из него горькую жидкость прямо в глотку Богояда.
Батодам прервала поцелуй глубоким, дрожащим вздохом, отступив назад, как будто ничего не произошло.

Королевство Тафос, 36:6 год, месяц совы.

Воздух в дворцовом саду был пропитан ароматом цветов саркококки — густым, ванильным и почти приторным под тёплым прессом полуденного солнца. Батодам сидела под арочной решеткой, по которой беспокойными клубками карабкался голоцветковый жасмин, сплетая природный жёлто-зелёный калим. Серебряный подол её платья касался гравийной дорожки, когда она наклонилась вперёд, сцепив пальцы под подбородком и нахмурив брови в раздумье:
«Богояд скоро будет здесь, через несколько недель, возможно, даже дней, если отчёты правдивы» — Но Батодам не намеревалась встречать повстанцев сталью. Нет, она готовила свою речь, подыскивала правильные обороты и интонации. Слова, если их правильно отточить, могут острее любого меча. Она в это верила. Нет, она знала, что можно обойтись без кровопролития. Её речь должна бить точно в сердце. Не мольбой, не гордой — убедительной. Она перебирала в уме фразы, подобно ювелиру, рассматривающему драгоценные камни, взвешивающему их грани и блеск. Правильные слова могли обратить армию Богояда против него самого. Неправильные могли погубить оба королевства.
От размышлений её отвлек слабый шорох. Вдоль края сада с неторопливой грацией человека, привыкшего к тому, что на него не обращают внимания, шёл садовник. Это был худощавый, сутулый мужчина, с загорелым от многолетнего пребывания на солнце лицом, и он нёс в руках медную лейку, вспышками отражавшую свет, когда он склонялся над клумбами.
Внимание Батодам сосредоточилось на садовнике, когда он дошёл до теплицы с аконитом, предварительно надев перчатки, чтобы обезопасить себя. Этот простой жест направил бурный поток её мыслей в совсем другом направлении.
Долгое время она ничего не говорила, только смотрела, как кожаные перчатки на руках садовника тихонько поскрипывают, пока он мастерски справлялся с веточками опасных растений. Тёмная идея начала обретать форму в её светлой голове.
Батодам откинулась на скамейку, позволив мыслям вернуться в затенённые коридоры детства. Она вспомнила долгие, шаловливые дни, когда они с Адум'а придумывали всевозможные игры. Одна из них особенно пришла ей на ум: как они катали полые шарики из воска, гладкие, как яичная скорлупа, наполняли их водой, и бросали из окон её комнаты. Некоторые из них безвредно разбивались у ног проходящих мимо придворных, а за другие, особенно за те, что Адум'а наполнил не совсем водой, они потом вместе получали по шее от Хусгода.
Батодам поднялась со скамьи, шурша шёлком, её план уже был утверждён. — Подойдите сюда, — окликнула она садовника тихим, но властным голосом. Мужчина напрягся, настороженно переглянувшись. — Принесите мне несколько корней аконита. Аккуратней, пожалуйста.
Садовник на мгновение заколебался, прежде чем кивнуть и встать на колени у клумбы. Вернувшись, он протянул ей тряпичный свёрток с сочащимися корешками. Батодам взяла его без дальнейших объяснений и направилась в сторону прохладных каменных коридоров дворца.
Когда она вошла, на кухне было тихо, затенённо и прохладно, с стойким остаточным запахом жареного мяса и хлеба с пряностями. Слуги разошлись по своим делам, оставив длинные деревянные столы пустыми. — «Превосходно» — Она развернула свёрток с корнями на разделочной доске, их узловатые, бледные формы лежали безжизненно на белой ткани, что всё больше пропитывалась чёрными выделениями.
Батодам потянулась к тяжёлой мраморной ступке с пестиком, стоявшим рядом с баночками со специями, и начала измельчать корни в кашеобразную массу. Едкий горько-землистый аромат разлился в воздухе, слабый, но контрастирующий на фоне сладких нот розмарина и тимьяна. Удовлетворившись полученной консистенцией, Батодам плеснула в смесь немного вина, помешивая, пока жидкость не потемнела до густого, грязно-коричневого цвета.
Следующий шаг требовал терпения. Она переложила смесь в самую маленькую медную кастрюлю и поставила её на слабый огонь, наблюдая, как она начала кипеть и уменьшаться в объеме. Батодам повторила процесс трижды — кипячение, охлаждение, концентрация — пока не остался блестящий, горько-сладкий и чрезвычайно смертоносный сироп.
С полки поодаль очага Батодам достала кубик бледно-золотистого пчелиного воска. Она держала его над мерцающим пламенем свечи, пока воск не смягчился и его края не стали податливыми под прикосновением пальцев. Тыльной стороной деревянной ложки она размазала расплавленный воск в тонкий, нежный диск.
Её движения оставались уверенными, натренированными годами куртуазного воспитания, затем она обратила внимание на заготовленную тушку куропатки, свисающую со стропил. Она отщипнула одно перо, подрезав его маленьким ножичком, так, чтобы получилась узкая полая трубочка. Этакая импровизированная пипетка. Осторожно опустив перо в экстракт аконита, она втянула внутрь несколько драгоценных капель.
С той же щепетильностью, с которой она запечатывала письма, Батодам дала каплям яда упасть на восковой диск. Когда жидкость скопилась в центре, Батодам сложила воск пополам, защемив края промасленными пальцами, чтобы не оставить протечек. Она поднесла своё творение к свету, любуясь проделанной работой. Почти идеальная сфера, размером с три горошины.
Теперь оставалось только ждать.