Госпожа крестьянка, вам не сюда!

Глава 1

Всё случилось в среду.

Марина это запомнила потому, что по средам в её московской однушке на седьмом этаже пахло борщом от соседей снизу, а сверху — котлетами. Запахи смешивались, создавая ту самую, неповторимую атмосферу съёмного жилья, где батареи греют даже летом, а вода в кране иногда идёт цвета чая.

В тот самый вечер она сидела на кухне и перебирала купленную на рынке сушёную ромашку. Не потому, что у неё была особая любовь к травничеству. Просто третья работа (после утренней смены в поликлинике и вечерних подработок в цветочном магазине) была — помогать одной пожилой травнице из Подмосковья фасовать сборы. Травница, тётя Зина, платила мало, но зато щедро делилась знаниями: какие корни на каких болотах искать, как отличить иван-чай от кипрея (это одно и то же, но тётя Зина спорила), и сколько варить кору дуба, чтобы не сдохнуть, но чтобы помогало.

— Дочка, — говорила тётя Зина, глядя на Марину поверх очков, — не будь идиоткой. Травы — они живые. С ними надо разговаривать. И не спрашивай меня, что это значит. Сама поймёшь, когда твоя ромашка настоится на полнолуние и вылечит гастрит, который врачи за три года не вылечили.

Марина не верила в разговоры с травами, но ромашку перебирала старательно. В конце концов, за это платили.

В тот момент, когда она отщипывала очередной жёлтый цветок от стебля, в кухне что-то изменилось. Сначала Марина подумала, что сосед сверху уронил гантели — пол дрогнул раз, второй. Потом воздух стал тяжёлым, как перед грозой, хотя за окном была обычная московская осень: серо, мокро, противно.

— А это ещё что? — пробормотала Марина, поднимая голову.

Потом она отключилась.

Не постепенно, не с головокружением и звоном в ушах. Просто — щёлк, и темнота. Как если бы кто-то выдернул вилку из розетки, только вместо лампочки была она.

А потом Марина пришла в себя от того, что кто-то очень настойчиво тыкал её в бок.

— Вставай, холопка. Или ты решила помереть прямо посреди барского огорода?

Голос был скрипучий, женский, с интонациями, которые подходили для выговора: «Опять двойка, иди пересдавай». Марина открыла глаза.

Над ней стояла женщина лет пятидесяти с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта местности, где все дороги ведут к недовольству. На женщине был тёмный сарафан, поверх — передник, на голове — платок, завязанный узлом так туго, что казалось, сейчас лопнут глаза.

Вокруг был огород. Самый настоящий, деревенский, с грядками, тыквами, которые лезли друг на друга как толпа в час пик, и с высокой крапивой у забора.

Марина лежала прямо в этой крапиве. Рука горела, нога тоже, а шея… Шея, похоже, отбила себе всё, что можно, пока падение длилось.

— Где я? — спросила Марина хрипло. Горло саднило, как после острого ларингита.

Женщина нахмурилась. Она смотрела на Марину так, словно та была испорченной капустой, которую не выбросить и не съесть.

— На огороде, — сказала женщина медленно, как глупой. — У госпожи Сусаниной, за тыквенной грядой. Ты чья, девка? Из какой деревни? Почему наряд на тебе чуждый и волосы крашеные, как у скомороха?

Марина медленно села. В голове шумело. Она попыталась нашарить карман — телефона не было. Часов не было. Чувства собственного достоинства тоже куда-то делись, потому что на неё смотрела сердитая баба в платке, а вокруг пахло землёй, коровьим навозом и подгоревшей кашей.

— Я из Москвы, — сказала Марина. Осторожно, на всякий случай.

— Из какой Москвы? — Женщина моргнула. — Ты, касатка, похоже, шибко головой ударилась. Москва у нас одна — вот она, стоит за лесом, всего полдня пути. Да только там сейчас мышиный мор, госпожа заказала оттуда никого не брать. Так ты точно не оттуда.

— Мышиный мор? — переспросила Марина. — То есть эпидемия?

— Какой ещё эпедимия? — Женщина нахмурилась ещё сильнее. — Мор, говорю, мышиный. Крысы дохнут, значит, к беде. Всё, хватит языком чесать. Вставай, поможешь тыквы таскать. Иначе госпожа узнает, что мы тут постороннюю на огороде нашли — обеим влетит.

Марина встала. Коленки дрожали, но не от страха, а от странного, липкого чувства неправильности. Она посмотрела на небо — оно было низким, серым, но не московским. Другой оттенок, какой-то… прозрачный, как будто над головой не атмосфера, а тонкий слой воды.

— Какое сегодня число? — спросила она.

— Двадцать пятое дня осеннего перелома, — ответила женщина. — Год тысяча триста седьмой от основания Ветлужского королевства. Ты что, и летоисчисления не знаешь?

Марина закрыла глаза. Открыла снова. Огород не исчез.

— Это какой-то розыгрыш, — сказала она вслух, убеждая себя. — Меня усыпили, вывезли в Подмосковье, одели в исторический квест. Сейчас выйдут ребята с камерами и скажут: «Смотрите, как прикололись над девушкой с медицинским!»

Никто не вышел. Женщина смотрела на неё с жалостью и раздражением.

— Тыквы, — повторила она. — Помогать будешь? Или так и будешь стоять, на звёзды таращиться? День, между прочим, рабочий. Госпожа Сусанина за так не кормит.

Оказалось, что местность называлась «село Верхние Овсянки». Находилось оно на землях мелкопоместной дворянки Евдокии Сусаниной, женщины строгой, экономной и убеждённой, что любой праздный человек — это враг государства, даже если государства в таком масштабе она не мыслила.

Верхние Овсянки были миром без электричества, без телефонов, без аспирина. Но зато с огромным количеством травы: на огородах, на пустырях, в лесу за околицей. Марина, которая от тёти Зины знала названий под триста, узнавала их с ужасом и странным облегчением.

Подорожник. Тысячелистник. Зверобой. Пустырник. Даже кустики мяты перечной у крыльца барского дома — и те были на месте, только сорт другой, послабее.

— У вас тут знахарь есть? — спросила Марина у женщины. Та оказалась ключницей, звали её Марфа Игнатьевна, и характер у неё был как наждачная бумага.

— Был знахарь, — буркнула Марфа, отрывая от тыквы ботву. — Помер летом. Грибов объелся. А новый не прижился — госпожа сказала, что от него сквозняками пахнет.