Госпожа Метелица

Глава 16. Рождающийся узор

С первыми лучами солнца Холли просыпалась, чувствуя на лице мягкое прикосновение утреннего света, скользившего сквозь кружевные занавеси. Дом пробуждался вместе с ней — нехотя, тихо. Скрипели половицы, где-то вдалеке звенела посуда, потрескивал камин. Холли вставала с постели и сразу принималась за дела: разжигала огонь в очаге, готовила еду, наводила порядок — словно пыталась наполнить дом теплом, которого тому так не хватало.

Лизелотта в эти дни будто потухла. Её глаза, прежде светившиеся тихой радостью, теперь смотрели устало и невидяще. Она подолгу бродила по округе, возвращалась поздно и, не отвечая на вопросы сестры, лишь машинально кивала.

Людвиг, напротив, нашёл себе занятие. За домом он обнаружил старую деревянную мастерскую, где пахло смолой, опилками и чем-то неуловимо тёплым. С тех пор он проводил там почти всё время: строгал доски, что-то чинил — казалось, не желая показывать, что и его гложет ожидание.

Дни текли вязко и безмолвно. Это время должно было быть счастливым: дом, в котором они теперь жили, оказался настоящим подарком судьбы. Но в нём витал дух прежнего хозяина — невидимый, но ощутимый. Иногда, проходя по коридору, Холли ловила себя на чувстве, что за ней наблюдают, что взгляд невидимых глаз скользит по плечам. Не злобный, но полный тяжёлой, холодной тоски.

Однако дела помогали не думать. Поскольку в Шнеехерце не было ни скотины, ни курятника, забот оказалось меньше, чем в прежней жизни. Закончив с утренними хлопотами, Холли могла посвятить время себе. Она доставала коробку с нитками и тканями, выбирала иглу и садилась за вышивку — занятие, умиротворявшее её с детства.

Новая комната, предназначенная для неё, теперь казалась почти родной. Всё здесь было продумано до мелочей: чистое бельё, пахнущее полевыми цветами, белые стены с игрой солнечных бликов, лёгкая прохлада от деревянных полов. Здесь Холли могла дышать свободно — впервые за долгое время.

После полудня, закончив убирать на кухне, она поднялась к себе.

— Что ж, пока есть возможность, не буду терять время, — тихо сказала она, словно кому-то невидимому.

Среди аккуратно сложенных тканей Холли принялась перебирать лоскуты, выбирая материал для новой вышивки. Её пальцы скользили по мягким волокнам, шёлку, плотному холсту, пока не наткнулись на ровный, чистый, почти идеальный квадрат.

В воображении она уже видела, как на нём распускаются тонкие, нежные, будто живые цветы. Так она могла сделать это место своим — вплести в него частичку тепла, света и жизни.

Холли поставила стул у окна. Лучи солнца упали на ткань, и она улыбнулась — в этот миг всё казалось простым. Но вдруг её взгляд зацепился за что-то в углу комнаты.

Там, где раньше она не замечала ничего примечательного, висела перина — большая, пышная, словно созданная для сказочного ложа. Но теперь Холли увидела её иначе. Она висела не как простая вещь, а словно реликвия — церемониально, почти благоговейно. Под ней никто не спал, к ней никто не прикасался.

Холли приблизилась.

Ткань была изумительно нежной, светлой, почти белоснежной, и украшена искусной вышивкой. Узоры складывались в замысловатые снежинки, тонкие и симметричные, точно хрупкий иней на стекле.

Она провела пальцами по шву — нить податливо скользнула под кожей.

— Какая работа… — вырвалось у неё шёпотом.

Перина будто хранила память о чьих-то руках, чьём-то дыхании. Может, о женщине, что жила здесь раньше. Или о сне, которому так и не суждено было сбыться.

Холли ощутила лёгкое беспокойство — казалось, эта вещь была не просто безупречно красивой, а живой, пропитанной чем-то вечным, что не уходит с течением времени. Она долго стояла перед ней, не решаясь прикоснуться снова.

— Нравится? — холодный голос прозвучал за спиной, и по телу девушки пробежала тонкая дрожь.

Холли вздрогнула и отпрянула, обернувшись. В проёме стоял Шнеехерц. Свет из окна падал на него косым лучом, серебряная прядь волос сверкала, словно нить инея. В его облике было что-то нереальное — точно тень зимы вошла в её комнату.

— Да, — тихо ответила она, опуская взгляд. — Она очень красивая.

Холли снова осторожно провела пальцами по вышитым узорам.

— Каждый стежок выполнен с таким изяществом… словно вышивали не для украшения, а для памяти. Однако…

— Однако? — мягко, но с едва уловимым интересом отозвался Шнеехерц.

— Кажется, она немного припала пылью, — неуверенно проговорила девушка, чувствуя, что её слова звучат почти кощунственно в этой тишине.

— Её уже давно никто не встряхивал, — спокойно ответил он, делая бесшумный шаг вперёд. — Поэтому она тебе такой и показалась.

Холли отступила, прижимая руки к груди. Ей вдруг показалось, будто она прикоснулась к чему-то сокровенному, слишком личному для хозяина дома.

— Ты не против, если я немного здесь побуду? — тихо спросил он, не отрывая от неё взгляда.

Она кивнула.

— Это твой дом. Ты хозяин.

Уголок губ Шнеехерца дрогнул — не улыбка, а лишь её тень. Он вошёл, и воздух в комнате будто переменился: стал плотнее, холоднее, и в этой стуже чувствовалась странная ясность.