Госпожа N N

"Метафорика"

— Рад, что вы решились. — Это был тот же голос, что торопил меня войти в экипаж, но теперь я разобрала в нём усмешку. — Я хотел бы, чтобы вы стали натурщицей и свидетельницей.

Не успела я подумать о том, что не вижу говорящего, как в экипаже вспыхнул электрический свет, и оказалось, что передо мной сидит джентльмен лет тридцати. Его бархатный сюртук, шёлковую сорочку и тёмные брюки наверняка шила недешёвая портниха, а парфюм явно был не из тех, которыми институтки обливали шляпы и карманы учителям.

Джентльмен сидел, сложив ногу на ногу, а поверх колена устроив трость. Я растерянно решила, что его ботинок, отражавший электрический блик, сделан из крокодиловой кожи.

— Будем знакомы, госпожа NN. — Джентльмен чуть склонил голову. — Господин Лавель Северин Ашфорд.

— Госпожа… Николаева, — проронила я, сообразив, что до сих пор мне никогда не приходилось представляться вот так, и я не имела ни малейшего понятия, как сделать это правильно. В свете даму или девицу всегда представлял её опекун: отец, брат или дядя. В институте это делала классная дама. Но здесь?.. И где это — здесь?.. Я бросила взгляд в окно и успела заметить, как за стеклом пронеслась площадь с массой фонарей и домов.

— Мы едем в клуб, разумеется, — пояснил Лавель Северин Ашфорд. — Будем там через четверть часа. Вы можете звать меня господин Лавель, и, прошу, будьте так добры дать согласие.

— Согласие?..

Мне страшно не нравилась робость, в которую я погрузилась, и дрожащий голос. Я ведь сама решила прийти сюда. Сама села в экипаж. Стоит ли теперь тушеваться? Тем более что всё происходившее больше походило на сон, и я была почти уверена, что задремала в чёрной комнате.

Да и не съест меня этот господин Лавель, в конце концов.

— В клубе практикуют заказ индивидуальных карт, одна как раз должна быть готова к утру — дама для новой колоды. Для портрета нужна не просто девица с милым личиком, но девушка с характером. Вы подходите, Нора. Не откажетесь стать дамой на карте? — с улыбкой спросил он.

Я сглотнула. Натурщица, портрет, характер… Я знала значения этих слов, но в институте все они были табу, и я не была уверена, что понимаю Лавеля верно. Но он словно не ждал понимания и продолжал так, словно я уже согласилась:

— Что касается роли свидетельницы — от вас потребуется лишь понаблюдать за ночной партией и зафиксировать её ход. Немного письма, немного счёта, щепотка грации и терпения… Уверен, вы посещаете уроки арифметики и способны вести счёт.

В горле опять пересохло, я только кивнула. Лавель счёл это достаточным и опять улыбнулся, сверкнув глазами:

— Рад, что мы так скоро уладили все формальности. Я верну вас в институт чуть раньше рассвета, в крайнем случае — за полчаса до первого колокола, партии редко затягиваются на дольше. Вы можете вздремнуть или насладиться видами, а я, простите, вынужден отвлечься: дела.

Не дожидаясь моей реакции, он открыл резной деревянный ящик и разложил на соседнем сиденье бумаги. Я, застыв, наблюдала за ним. Свидетельница. Натурщица. Это и правда сон. А господин Лавель, с горящими фанатичными глазами на бледном лице, обрамлённом бакенбардами и ярко-чёрными волосами, — снотворец. Он смотрит в бумаги, но на самом деле в этот самый миг создаёт улицу за окном и уже рисует волшебный клуб впереди. Волшебный и страшный, в который мне предстоит войти. Неважно, что это во сне. Важно, что всё это — сложное, интригующее, многообразное, загадочное, поразительно непохожее на то, в чём я жила последние семь лет. А потом я просто проснусь, и всё. Главное, не уснуть ещё раз, уже внутри этого сна, — я чувствовала, как подкрадывается дрёма, и изо всех сил таращила глаза на мелькавшие за окном дворцы, огни и целые плеяды деревьев, подсвеченных разноцветными лучами. Что это? Ночь ли это? Тот ли это унылый остров в молочном тумане, на котором стоит институт? Нет, нет!

Чуть успокоившись, обвыкнув, я откинулась на спинку сиденья. Как мягки были подушки в экипаже — куда мягче наших матрасов! И почти не чувствовалось качки. Кареты, возившие нас в Общественный сад, и тарантас, на котором я приехала в институт, плелись так медленно в сравнении с этим почти летящим в ночи экипажем!

Я вдруг почувствовала, как внутри закипает восторг — как перегретые кислые щи, готовые вот-вот взорваться в бутылке. Может быть, так удивительно подействовал здешний запах? Кажется, колокольчики, и что-то мягкое, вроде тёплого молока, и свежая бумага… И этот цокот копыт, и склонившийся над листами Лавель… И мост через реку, и сияющая вода, и цветы! Я готова была восхищаться всем, решительно всем. Я не могла, не имела права уснуть этой ночью!

Не успела я прийти в себя от разнообразия заоконных пейзажей, как экипаж остановился, некто снаружи отворил дверь, и Лавель, захлопнув свой ящик, грациозно скользнул наружу. В открытую дверь хлынули ледяной воздух и громкая, тотчас оглушившая меня музыка. Музыка… Я слышала лишь игру наших классных дам и какофонию из селюлек, в которых нам надлежало упражняться по часу трижды в неделю. Простенькие вальсы, неразборчивые рулады в шестнадцать рук, бесконечные гаммы, которые наяривали «кузнечики»… Во всём этом ни на минуту, ни разу не звучало ничего подобного тому, что я жадно, украдкой, забыв обо всём, вбирала сейчас. Что-то пёстрое, летящее вверх, рассыпающееся речными брызгами в жаркий день, ласковое и лёгкое, как усеянная лютиками поляна, звонкое, как стук ложечки о стакан… Перед глазами сами собой вставали картины ранней, доинститутской жизни, о которых я уж и не думала, что помню… Что-то тёплое, зоркое поднималось в сердце.