Госпожа Туманова. Коллекция проклятий

Глава 11

Обучение началось без раскачки. Утро всегда начиналось в дальней келье отца Сергия. Настоятель не читал мне проповедей. Он просто клал передо мной свои тетради, исписанные мелким, убористым почерком. Это была его «картотека» – систематизированный каталог человеческого горя и потустороннего паразитизма.

Я читала их с жадностью судебного эксперта. Подселенцы, лярвы, пиявки, эфирные жгуты... Оказалось, мир теней был структурирован не менее чётко, чем архив МВД. Были «бродяги» – мелкие сущности, питающиеся случайными вспышками гнева. Были «родовые гнёзда» – те, что передавались в семьях как проклятое наследство. А ещё «кукловоды» – сложные подселенцы, способные годами выстраивать жизнь носителя ради одной единственной цели: окончательного разрушения души. Но самыми опасными были «духовики» – разумные паразиты, способные полностью подменять личность носителя, действуя тонко и расчётливо. Подвиды множились: «пиявочники», «эфирные черви», «тени-двойники». Я изучала их почерк так же, как когда-то запоминала особенности водяных знаков на ценных бумагах. И однажды чётко осознала, что мне самой нужно архивировать каждый подвид и классификацию. Воодушевилась, чувствуя, как мой рациональный ум из будущего превращает этот мистический хаос в ясную систему координат.

Вскоре попросила выдать мне блокнот и начала вести свою личную картотеку тварей. Моя память уже не вмещала всю информацию, и я старательно записывала всё, что видела. Теоретические знания подкреплялись практикой. Когда к наставнику приводили «порченых», я садилась в тени у дальней стены и наблюдала за тем, как он работает.

«Пиявки обыкновенные» – питаются мелкими обидами, пахнут застоявшейся водой. «Голодные тени» – выпивают жизненную силу до дна, их присутствие выдаёт резкий запах озона и меди. Шептала я, тщательно зарисовывая их очертания. Записывала частоту вибраций, которую улавливал мой слух перед их появлением. Это была сухая, беспристрастная работа. Я находила в этом странное удовлетворение, испытывая своеобразный азарт.

Отец Сергий действовал как хирург, показывая мне, как именно нужно «подцепить» сущность, чтобы она не разорвала носителя. Я видела, как из бледных, бьющихся в агонии людей выходят твари, напоминающие сгустки чёрной копоти или скользкие полипы.

Когда к нему приводили «порченых», я садилась в тени, у дальней стены, и наблюдала за тем, как он работает.

Однажды при мне настоятель изгонял лярву. Тётка, которую привезли к нему, казалась совершенно безумной, она рычала от злости, дико вращая глазами. Но я слышала и другое: за её криками шёл тонкий, едва уловимый свист, похожий на звук закипающего чайника где-то в соседней комнате.

— Смотри внимательно, Полина, — шепнул священник.

Он не касался её. Его руки совершали пассы в воздухе, словно он распутывал невидимые нити. Лярва, похожая на пульсирующую медузу, вцепилась в солнечное сплетение одержимой. Сергий сделал резкое движение, будто вырывал сорняк с корнем, и в ту же секунду я услышала оглушительный хлопок, словно лопнула струна. Женщина обмякла, а воздух в келье на мгновение стал горьким, как полынь. Я тут же занесла это в свои записи: «Лярва подтипа «гнев»: при изгнании даёт акустический удар на высоких частотах».

После обеда наступало время Авдотьи. С ней было спокойнее всего. Мы уходили далеко в лес, к её уединённой избушке. А иногда ещё дальше, к древним петроглифам, высеченным на гранитных валунах. Там, среди вековых елей, Авдотья учила меня «расширять» слух.

— Не слушай ушами, Поля. Слушай кожей, — говорила она, прикладывая мою ладонь к холодному камню.

На этих петроглифах я училась различать фон. Камни гудели. Они хранили эхо событий тысячелетней давности. И среди этого гула я должна была научиться выделять «чужеродные вкрапления». Авдотья была моим проводником в мир интуиции. Она помогала мне принять тот факт, что мой дар – это не проклятие, а инструмент, который нужно просто настроить.

Но самыми тяжёлыми были часы, проведённые с человеком по имени Жаргал. Это был мужчина азиатской внешности, то ли бурят, то ли монгол, с лицом, похожим на застывшую маску из жёлтого камня. Он учил меня драться и не делал скидок на то, что я женщина. Говорил мало и только по делу.

— Крепко держи. Дыши животом, — коротко бросал он.

Сначала это были палки. Синяки на руках не проходили. Плечи ныли от постоянного напряжения. Но был неумолим и учил меня использовать инерцию противника, быть текучей и быстрой. Затем пошли ножи и короткие пики. Я тренировалась метать их в старое дерево, пока мои движения не стали автоматическими.

Однажды, после очередной такой тренировки, я спросила у отца Сергия:

— Кто он? Откуда здесь?

Настоятель посмотрел на застывшего Жаргала, который стоял в неподвижной позе, глядя на заходящее солнце.

— Никто не ведает, Поля, из каких краёв его путь начался. Пришёл в обитель зимой, когда бушевала стужа. Раненый, едва живой. Я выходил его. А когда он оправился, сам просил остаться. Есть в нём знание, которое нам, монахам, неведомо. Видит мир без прикрас, таким, каков он есть. Слушай его, милая. Его наука тебе ещё жизнь спасёт, когда молитвы будет мало.

Вечера были посвящены «светской маскировке». Победоносцев готовил меня к переезду, и я должна была быть безупречной. Чтобы я могла влиться в общество Петербурга, ко мне приставили сестру Манефу из женской обители – женщину строгую, с поджатыми губами. Она муштровала меня: как держать спину, как выходить из кареты, как смотреть на мужчину, чтобы не выдать своего интереса.

А французский... это было моим отдыхом. Преподавал его бывший учитель гимназии, ныне принявший постриг. Язык давался мне удивительно легко. Те правила об артиклях и группах глаголов, что я когда-то учила в своей школе, как второй дополнительный, всплывали в памяти сами собой. Монах удивлялся моей хватке, а я просто радовалась возможности слышать что-то, кроме церковнославянского или сухих приказов бурята. Когда мы читали с ним Рабле или Мольера, я переставала думать о лярвах и метательных ножах. Для инока Никодима эти уроки тоже были единственной связью с прошлой жизнью. Порой он забывался, начиная обсуждать со мной тонкости французской философии, словно мы были не в монастырской библиотеке, а в петербургском салоне.