Гость из Волчьей балки

Гость из Волчьей балки

Глава 1

Серый рассвет медленно расползался по деревне, затерянной в глубине Саратовской губернии — так говорили по старинке, а теперь области. Он тянулся неспешно, словно и некуда было торопиться. Земля застыла в тревожном ожидании. Страшно. Вон как она вздрагивает от очередного орудийного залпа, от грохота разорвавшейся бомбы.

Избы пугливо затаились в сугробах. Ни огонька в окнах, ни облачка дыма из печных труб. Словно люди не рады новому дню. Да и чему радоваться, если совсем рядом, за лугом, за Волчьей Балкой, идёт жестокий бой? Наши войска выбивают фашистов, которые два месяца назад захватили деревню. Слава богу, немцы не окопались в домах, где были расквартированы, и не палят из пулемётов и автоматов прямо из окон и чердаков. Они откатились к балке — там и идёт кровавое побоище.

На боковой улице, возле пруда, стоял большой дом, помнивший лучшие времена. Теперь, без хозяйской заботы, он, как и остальные, выглядел неживым, без огонька. Разросшиеся под окнами кусты сирени щедро завалило снегом.

Утро было морозным, как и ночь, что ему предшествовала. Конец декабря. Зима 1942 года вступила в свои права.

В доме, спрятанном за сиреневыми зарослями, было холодно. Печь, плохо протопленная с вечера, уже остыла. На ней, прямо на голых, едва тёплых кирпичах, накрывшись лоскутным одеялом, спали брат и сестра — Митька и Клавка. Ему было девять лет, ей — всего три. Она, как младшая, перетянула на себя почти всё одеяло.

Мамку они схоронили весной, в мае. Это и было для Митьки самым горьким. Вот и сейчас он вспомнил её, и комок подступил к горлу. Наталья, его мама, была ласковой, весёлой, любящей. После дневных хлопот она часто играла с ними, даже в совсем детские игры — жмурки, прятки. У неё был красивый голос, и она пела все песни, что слышала по радиоприёмнику или в кинофильмах, которые привозил из райцентра киномеханик — угрюмый, черноглазый дядя Женя.

Она любила цветы, особенно сирень. Весной всё вокруг цвело, согретое солнцем, а мама лежала в страшном ящике, сложив на груди худенькие руки. Не дышала, не говорила, сколько бы он её ни звал:

— Мамочка, встань, проснись! Мам, мамочка, родная...

Но её весёлые голубые глаза были крепко закрыты. Навсегда. Он словно впервые в жизни понял это слово — «навсегда». Тогда он положил ей на руки веточку белой сирени:

— Мамочка, это тебе. Глянь, какая она красивая.

Бабка Степанида глянула, а потом зарыдала, причитая. А Митька не выдержал — упал и потерял сознание.

Ближе родных у них никого не было, кроме старшего брата Гриши и отца. Но те были на фронте, и вестей от них не приходило давно. Соседи — троюродная тётка, бабка Степанида с дедом Ефимом — какое-то время делились с ними скудной едой, приглядывали. Но взять к себе не решались — сами были беспомощны от старости и слабости. В деревне остались либо дряхлые старики, либо семьи, где одна мать с кучей ребятишек. А еды уже не было. Питались лебедой, мёрзлой картошкой, палыми лошадьми. Отрезали куски от промёрзших туш и долго варили жёсткую конину.

Через неделю, очнувшись, как после тяжёлой болезни, Митька слез с Ефимовой печи.

— Спасибо, — сказал он старику и, взяв за прозрачную, словно кукольную, руку чумазую сестрёнку, медленно пошёл к родному дому.

Дед поднялся с сундука, шагнул к нему на негнущихся от артрита ногах, сунул небольшой узелок с солью и краюшку хлеба, испечённого из отрубей и утиного корма.

— Ты, Митька, крепись. Бог поможет. Нас прости, сами мы в уходе нуждаемся... Авось весна придёт, глядишь — и выживем. Особенно вы, сиротки малые.

С тех пор Митька в одночасье стал взрослым по мыслям. Только вот сил, как у взрослого мужика, у него не было. А то бы он всё сделал... Вот бы теперь хоть разочек, как до войны... Тогда бы и силы нашлись. Но что толку горевать? Делать надо.

— Почитай, все яблони засохли. Ленись — ломай себе ветки. Да, ломай, они, даром что зима, сухие, прямо жареные, — пробормотал он себе под нос.

Надев кожушок, дедову шапку-ушанку и старые валенки, Митька вышел на крыльцо и содрогнулся от грохота близкого боя. Только показалось ему, что уже не так жутко гремит, как сперва, когда он проснулся. Значит, к концу всё подходит.

Глава 2

Митька проверил, на месте ли верёвка для охапки хвороста — то есть в кармане, — и твёрдо зашагал по танковой колее. Он шёл упорно, не поддаваясь сугробам, которые словно хотели проглотить его. Выглянуло солнце, на душе стало светло, только снег омрачал радость. В животе сосало от голода.

Около Еремеевского сада оставалось пройти всего пять-шесть дворов, да вот только эти сугробы... В них чётко отпечатался след от гусеницы танка. А вон и яблони, растопырившие чёрные мёртвые ветки.

Ветки, как крючковатые пальцы, выглядели жутковато. Днём они не пугали, но ночью... Митька устал и рад был передохнуть. Ломал ветки, а сам прислушивался: не сменится ли наступившая тишина очередным взрывом или автоматной очередью? Но вместо пугающих звуков он услышал голоса.

Из-за покосившихся ворот показалась группа односельчан. Они тянули за собой большие санки — такие же стояли в их сарае. Раньше на них вывозили навоз, привозили ящики.

Разговаривали возбуждённо. Митька разобрал несколько фраз:

— Некогда всех проверять... — Ну да, я видал, они всей колонной... — В балке вернулись! Значит, вдогонку за недобитыми фрицами... — Вот и я говорю! Остались в этой проклятой балке наши раненые. Пока живые... Но мороз — видишь, какой злющий? В одночасье насмерть замёрзнут!

Митька напрягся. Раненые... Он вспомнил про сани. Длинные, с бортиками. В самый раз солдата оттащить! Мелькнула хитрая мыслишка: вот бы санки, как у Емели-дурака, сами повезли раненого, а он рядышком пойдёт, хворостинкой помахивая.

«Но нет, — тяжело вздохнул он, — не сдвину я их с места, хоть пупок надорви...»

Как бы там ни было, он уже был большой. Ловко прикрепив на спину вязанку топлива, легко зашагал обратно, думая уже о другом.