Государь

Государь

Глава 1. Единое окно

В семь утра Вельн просыпался не от света. Свет в июле приходил неровно, серым пятном на потолке, и не имел государственной силы, пока его не подтверждал Кодекс24.

Сначала включались телефоны. Не будильники, не радио, не окна на кухнях, а телефоны, одинаково лежавшие у кроватей экраном вверх. Они загорались белым кругом, тихо вибрировали и открывали единственную страницу интернета, потому что другой интернет считался внешним множеством. Множество было вредно для зрения. Вредное зрение вело к вопросам. Вопросы вели к мере.

На экране появлялось лицо Агнии Платоновны Мясиной — мягкое, материнское, чуть припухшее от хорошего сна и дорогой воды. Она каждое утро улыбалась так, будто только что лично накрыла на стол всем трёмстам тысячам граждан Ингерна.

— Граждане Вельна, — говорила она, и голос её ложился на город тёплой тряпкой. — Кодекс24 подтверждает: утро признано пригодным. Его Круглейшество сохраняет присутствие в полном объёме. Ночная частота дыхания — ровная. Показатель государственной ясности крови — достаточный. Просим очертить головы.

Северко, редактор смысловой чистоты Кодекс24, очертил.

Левой рукой, как положено. От левого уха вверх, над лбом, вниз к правому, к подбородку и обратно. Круг вышел кривой. Утром почти у всех выходило криво, но камеры в квартирах считывали только направление жеста. Если рука шла по дуге, гражданин считался вернувшимся. Если срывалась в прямую линию, система предлагала дыхательное упражнение и сообщала о временной утрате кругового навыка.

Северко жил в Жёлтом поясе, в доме с закруглёнными углами. Дом раньше был прямоугольный, старый, кирпичный, с нормальными подъездами и щелями в лестничных пролётах. После программы «Вельн без острых мест» углы зашили белыми пластиковыми накладками. Зимой под ними хрустел лёд, весной проступала зелень плесени. В отчётах это называлось сезонным дыханием фасада.

Он сел на край кровати и подождал, пока Кодекс24 покажет его карту.

Жёлтая.

Вчера была жёлтая, и сегодня жёлтая. Северко выдохнул не слишком заметно. Жёлтая карта давала право на работу, горячую воду по графику, служебный маршрут и обращение по фамилии. Красная карта оставляла работу, но забирала уверенность. Чёрная забирала имя у тех, у кого оно было. Прозрачная делала человека почти вежливым отсутствием. Ноль выводили в прямой эфир.

На кухне пахло влажной плитой, вчерашним хлебом кругового помола и слабым кофейным напитком, в котором кофе был представлен идеей. Северко налил в кружку кипяток, всыпал серый порошок, помешал. Ложка стукнула о стенку. Телефон услышал звук и предложил:

«Ваша утренняя активность соответствует умеренной благодарности. Продолжайте».

Северко не поблагодарил. Он знал, что молчание до восьми часов не считалось расхождением, если лицо оставалось ровным.

На экране сменился блок. Появился Главный Пастор Фома Яковлевич Кружидзе. Белое облачение с золотым кругом у горла делало его шею короткой, почти детской. Он смотрел на город влажными глазами человека, которому заранее жаль всех, кого сегодня придётся вернуть.

— Дети Круга, — сказал он. — Вчера над северной дугой Вельна был замечен след вражеского самолёта. След имел вытянутую форму, и потому гражданам не рекомендуется обсуждать его направление. Прямая в небе всегда хочет стать прямой в голове. При случайном взгляде вверх очертите себя дважды.

Северко пил серую жидкость мелкими глотками. Она обжигала язык и не давала проснуться полностью, что было удобно. Полностью проснувшийся человек начинал слышать собственные мысли.

Пастор продолжал:

— Засуха в Красном поясе не является следствием хозяйственного расхождения. Институт атмосферной верности подтверждает применение Альянсом погодного орудия мягкого иссушения. Не ропщите на краны. Кран не виноват, если враг целится в облако.

Под окном кто-то засмеялся. Смех был короткий, бытовой, без вызова, но Северко всё равно посмотрел вниз.

На тротуаре двое работников третьего круга толкали топтун — старый кузов «Москвича», перекрашенный в бело-жёлтый служебный цвет. На дверце стояла надпись: «Кодекс24. Доставка достоверности». Внутри сидел Радик, молодой оператор, худой и счастливый. Он крутил педали так старательно, что мокрая рубашка прилипла к спине. Машина ехала медленно, с металлическим скрипом, но ехала. Для Радика это было повышение. Не пешком, не автобусом возвращения, а почти автомобиль.

Следом, почти не касаясь асфальта, прошла и остановилась чёрная немецкая машина с круговым флажком на крыле. Окна были такими тёмными, что в них не отражался даже Вельн. Охранник вынёс круглый резиновый коврик. На дороге лежала лужа нефти, густая, радужная, с тяжёлым сладким запахом. Охранник бросил коврик поверх лужи, дверца открылась, чья-то лакированная туфля шагнула на круг и исчезла в подъезде соседнего административного дома.

Радик из топтуна перестал крутить педали на секунду. Потом сказал что-то своим. По губам Северко прочитал: «Видали?»

Пастор в телефоне как раз объяснял:

— Чёрная жижа есть дыхание нижнего. Не касайтесь её кожей и не вводите её в дом. Враг хочет, чтобы вы поверили в полезность грязного. Круг учит: всё полезное приходит сверху, по утверждённому каналу.

Северко поставил кружку в раковину и открыл воду. Из крана сначала пошёл воздух, потом рыжая струя. Горячая вода ему полагалась сегодня с семи пятнадцати до семи двадцати. Он успел умыться, но не бриться. Щетина оставалась допустимой, если не выглядела как знак внутреннего ухода. Слово «уход» нельзя было применять к Кругсударю, но к обычным людям оно ещё встречалось в медицинских формах. У людей ниже белой карты многое было допустимо.