Государев инженер

Глава 1. Провал

Артём Горемыкин умирал.

По крайней мере, ему так казалось. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли радужные круги, а воздух вдруг стал густым и горячим, как автомобильный выхлоп. Он попытался вдохнуть — и не смог. Грудную клетку сдавило невидимым обручем.

— Темыч, ты чего? — голос Алины донесся будто из-под воды. — Эй, пацаны, ему плохо!

Вторник, летний московский вечер, Патриаршие пруды. Они сидели в «Аисте» — модном ресторане с видом на пруд и лебедей. Артём заказал шампанское, устрицы и стейк. Отмечали его день рождения — двадцать два года. Сын депутата Госдумы Сергея Горемыкина, студент четвертого курса физтеха МГУ (договор, разумеется), душа компании и обладатель новенького «Порше Кайенн» умел отдыхать красиво.

А теперь он задыхался, вцепившись побелевшими пальцами в край скатерти.

— Вызовите скорую! — закричала Алина.

Но скорая не понадобилась. Потому что в следующую секунду мир вокруг Артёма пошел трещинами.

Буквально. Словно кто-то с размаху ударил молотком по стеклянной витрине реальности. Звуки пропали. Изображение рассыпалось на черные провалы. Он чувствовал, что падает — не со стула, а куда-то вглубь, сквозь землю, сквозь время, сквозь саму ткань бытия. В ушах стоял звон, мерзкий, высокой тональности, похожий на писк неисправного трансформатора.

Потом была темнота. И запах.

Запах он почуял первым.

Кислая капуста. Дешевое пиво. Немытые ноги. Дым от сальных свечей. Моча. Прелая солома. Этот коктейль ударил в нос с такой силой, что Артём закашлялся и открыл глаза.

Он лежал на земляном полу. Щекой — прямо в какой-то липкой луже.

— Очухался, болезный, — произнес над ним хриплый голос.

Артём с трудом повернул голову. Перед ним стоял мужик с огромной рыжей бородой, в длинной серой рубахе до колен, подпоясанной веревкой. На ногах — что-то вроде лаптей кожаных и стоптанных. Лицо мужика было покрыто оспинами, а в маленьких глазах читалось брезгливое любопытство.

— Где я? — спросил Артём. Язык ворочался с трудом.

— В кружале, вестимо, — ответил мужик, почесывая бороду. — Второй день лежишь, как пласт. Мы уж думали — преставился (скончался). Обпился зеленого вина, стало быть.

Артём сел. Голова закружилась. Он огляделся.

Помещение было маленьким и низким — потолок нависал так, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Вдоль стен стояли грубо сколоченные деревянные столы, за ними сидели люди. Человек пятнадцать. Все до единого были одеты, как рыжий бородач — странно, несовременно, будто сбежали со съемок исторического фильма. Горели свечи, вставленные в глиняные плошки. Пахло дымом. Окна были затянуты каким-то полупрозрачным материалом — не стеклом, а бычьим пузырем, что ли.

— Розыгрыш, — сказал Артём вслух. — Это розыгрыш. Где камеры?

Рыжий уставился на него непонимающе.

— Чаво?

— Камеры, говорю, где? — Артём повысил голос. — Это что за иммерсивный театр такой? Я вас спрашиваю!

Он попытался встать, но тут же заметил кое-что еще. Его собственная одежда. Дизайнерские брюки-чинос от «Брунелло Кучинелли», рубашка-поло, кроссовки «Голден Гус». Всё это было на месте — грязное, местами порванное, но его. Рядом на полу валялся айфон. Артём схватил его, нажал кнопку. Экран загорелся. 22:47. 14 мая 2026 года. Сети нет. Интернета тоже.

Спутники молчат.

Рыжий мужик и остальные посетители смотрели на светящийся прямоугольник в его руке с суеверным ужасом. Кто-то перекрестился. Кто-то пробормотал: «Бесовское зерцало». Артём заметил, что крестятся все двумя перстами, по-старообрядчески.

— Какой сейчас год? — спросил он тихо.

— Год-то? — рыжий задумался. — От сотворения мира семь тысяч двести пятый. А коли по-новому, по-петровскому... стало быть, тыща шестьсот девяносто седьмой. Март месяц.

У Артёма внутри всё оборвалось.

1697-й.

Он помнил эту дату. Третий курс, курс истории Отечества, который он благополучно проспал на задней парте. 1697-й — год отъезда Петра Первого с Великим посольством в Европу. Год, когда молодой царь уехал учиться корабельному делу, инженерии и военным наукам. Год начала новой России.

— Этого не может быть, — прошептал Артём.

— Может-не может, а лежишь ты тута вторые сутки, — философски заметил рыжий. — И ежели б не господин Меньшиков, что вечор заходил в кружало, так бы и помер, поди. Он тебя велел не трогать, пока не очухаешься. Сказал: «Царю доложу».

— Какому царю? — глупо спросил Артём.

— Как это «какому»? — удивился рыжий. — Петру Алексеевичу, вестимо. Государю нашему.

Дверь распахнулась. В помещение вошли трое. Все трое — высокие, молодые, в темно-зеленых кафтанах военного покроя, при шпагах. Тот, что шел первым, отличался от остальных. Роста он был неестественного — Артём, сам метр восемьдесят пять, смотрел на него снизу вверх, даже сидя. Худой, жилистый, с длинными руками и большими кистями. Лицо — скуластое, с крупным носом, нервным ртом и огромными, навыкате, темными глазами. Глаза эти смотрели прямо на Артёма — цепко, изучающе, с какой-то нечеловеческой интенсивностью.

Артём узнал его немедленно.

Петр Первый! Собственной персоной.

Царь подошел к нему, остановился. Артём почувствовал запах смолы и пота. От государя всея Руси несло, как от работяги с верфи.

— Стало быть, очухался, — произнес Петр. Голос у него был неожиданно высокий, резкий. — А скажи-ка мне, друг любезный, кто ты таков будешь и почему на тебе одежда нездешнего покроя?

Артём молчал. В голове у него крутилась одна мысль: «Если я сейчас скажу правду, меня посадят на кол как шпиона. Если совру — поймают на лжи и посадят на кол как шпиона. Вариантов нет».

— Я иностранец, — сказал он наконец. — Из дальних земель.

Петр усмехнулся одними губами. Глаза его не улыбались.

— Из каких же? Голландец? Агличанин? Немчин? Выговор у тебя чистый, русский. Да только слова ставишь чудно, будто по писаному читаешь. И волосы стрижены не по-нашему, и обут странно. А пуще всего — вещица сия.