Говорящий камень

Глава II

Глава II

Хорошенько выспавшись, овод открыл свои близорукие глазки, принюхался, прислушался. В помещении было тихо, лишь где-то в глубине коровника ревели буренки.

Взлетев со шкафа, овод немного покружил над пустыми склянками-пробирками и, не обнаружив нигде своей знакомой, вылетел в распахнутое окно.

Ему необыкновенно повезло. Ведь в поиске выхода он мог бы обзавестись не одним новым синяком. В конце концов, его могла попросту прихлопнуть мокрой тряпкой уборщица, которая спустя несколько минут закрыла окно и приступила к наведению порядка.

Овод летел мрачный и задумчивый. Во-первых, ему так и не удалось отобедать. Во-вторых, он чувствовал себя виноватым в том, что так и не помог выбраться мухе из стеклянной посудины. В-третьих, на его крошечной душе скреблись гигантские кошки, появление которых не предвещало ничего хорошего.

Со злости овод без разбору попытался впиться в круглый бок дремавшей в тени коровы. Он надеялся перекусить и хоть как-то выплеснуть свои переживания, но вместо этого получил оглушительный щелчок в лоб тугим, как резиновый шланг, коровьим хвостом.

Свалившись тут же неподалеку, он назвал корову «жадиной-говядиной» и, едва ориентируясь в пространстве, пополз прятаться под стену коровника, так как еще один подобный перерыв на обед мог оказаться для него последним.

Солнце уже выбирало себе место для ночлега.

Уже не такими жаркими, но по-летнему теплыми лучами оно расстилало себе постель где-то далеко, за лесом, за рекой, а потом опять за лесом и полями. Оно следило за тем, чтобы на ночь все было расставлено по своим местам, чтобы муравьи спали в муравейниках, лисы в норах, а птицы в гнездах.

Оно поторапливало обитателей луга, напоминая о том, что устало за день и не готово терять ни одной минуты своего драгоценного сна из-за какой-нибудь зазевавшейся козявки, не вернувшейся домой вовремя.

Словно готовя себе постель помягче, солнце подтягивало к себе кучерявые облака, пышнее взбивая перину. Оно так старалось, что не заметило, как белые и пушистые облака потемнели и стали тяжелыми, как мокрое пальто. Но Солнцу уже было некогда разбираться с этим. Сладко позевывая и зарываясь глубже в приготовленную постель, оно жмурилось и потихоньку похрапывало.

В ту пору муха, едва шевеля усталыми лапками, волоклась по стеблю цветка к своему листику. Как только она переступила порог собственного дома, тут же как есть, липкая от молока и грязная от дорожной пыли, рухнула спать. Старик был занят какой-то беспокойной беседой со своим соседом, таким же цветком-ворчуном, и потому не обратил на постоялицу никакого внимания. Скоро все затихло.

Колючий цветок потуже завязал свою шапку-ушанку.

Его цветки сжались в плотный бутон.

Сидевшие там козявки с облегчением вздохнули, но не сомкнули глаз.

Остальные обитатели сползли вниз и стали искать убежища под листками у самого корня.

Вдруг все остановилось. Даже ветер. Он подхватил на ферме «ммм-му-у…» какой-то коровы, видимо, желая принести его домой своим детям послушать перед сном. Но это «ммм-му-у…» он бросил где-то в поле. Усталые пастухи уже не подгоняли коров – те сами бежали под крышу фермы, испуганно сверкая в сумерках добрыми глазами.

Как только в топких и липких сумерках за хвостом последней буренки закрыли ворота, оттуда, где только что уснуло солнце, вырвался огненный меч и раздался резкий сухой и оглушительный треск. Дрожащие под листиком у самой земли козявки в страхе затаили дыхание.

Небо над полем треснуло, и в самых разных его уголках – то тут, то там – начали вспыхивать огненные сети молний. Буря устроила неистовый разгул, гром грохотал своими жестяными ведрами, подначивая молнию сверкать еще ярче. Невесть откуда вырвавшийся ветер прижал к земле колосья, цветы, траву, и казалось, что деревья в лесу под его натиском точно так же наклонились до самой земли.

Старик цветок держался мужественно. За всю жизнь он еще не видал такой бури, и ужас его был столь велик, что он не в состоянии был даже закричать. При этом он слышал, как скрывшиеся в его соцветиях блохи, жуки и прочие козявки давали оценку стихийному бедствию и, попивая чаек из блюдец, рассуждали о том, как все-таки мужественно держится их цветок-старичок.

Старик же думал об одном: как только ненастье утихнет, он, скорее всего, выгонит обнаглевших насекомых, если только сам останется цел.

Что происходило с мухой, в двух словах описать невозможно. За этот день и эту ночь она похудела не менее чем вдвое. В блеске молний ее золотисто-зеленое брюшко сверкало и отчаянно передавало сигналы S.O.S. Сказать, что она кричала от страха, нельзя: она орала, визжала, кряхтела, охала и стонала так, что запросто могла бы лишиться голоса. В царящем грохоте невозможно было различить ее жалоб, поэтому казалось, что она всего лишь беззвучно шевелит губами.

Листик, на котором она жила, вращался в самые разные стороны. Его подбрасывало вверх, затем он камнем падал вниз, а ветер принимался наматывать его на стебель. Такого страха муха не испытывала, даже когда из городской квартиры ее выселяли с помощью дихлофоса.

Едва лишь утих ветер, как откуда-то из-за леса послышался стремительно надвигающийся шум. Он катился волной. Казалось, что ничего живого уже не останется там, где он прошелся. Это надвигался ливень.