Говорящий камень

Глава IV

Глава IV

Муха летела в неизвестном направлении. Волнение было настолько сильным, что ей показалось: остановись она вдруг хоть на мгновение, и все происходящее остановится и тут же закончится. В крохотной голове толклось столько вопросов, а новые появлялись без остановки. Она не то что не успевала на них отвечать, но и не успевала сама же себе их задавать. В конце концов, вся эта вопросительная масса вылилась в одно жирное «ПОЧЕМУ?» с гигантским вопросительным знаком. Никогда еще муху так не волновали вопросы устройства мира, а точнее – его несправедливости. Она всей душой прониклась к говорящему камню. Короткий его монолог запомнился до мельчайшей подробности. А момент прощания просто леденил душу.

Тут муха заметила, что она поднялась непозволительно высоко, и, уйдя в крутое пике, начала экстренно снижаться, подбирая место для посадки. Ветер сносил ее в сторону коровника. Расправив в подходящую минуту прозрачные крылышки, муха уселась на крышу фермы – на изрядно разогретый и местами потрескавшийся шифер.

Взобравшись на самый конек крыши, она посмотрела на солнце, посмотрела на поле, лес, ферму и коров. Вдруг она поняла, что мир как-то стал огромнее. Она попыталась представить себе количество козявок, которые живут в этом золотистом поле, в лесу… Затем она вспомнила, что за лесом есть река, а за рекой еще один луг – и не один, и еще поле, и так далее…

Вернувшись мыслями к камню, она вздрогнула. Ведь никто до сих пор не обращал внимания на рождавшуюся в ту секунду красоту. И рассказать об этом было некому! Нет, она понимала, что рожденные ползать никогда не смогут ее понять, но ведь и она себя теперь не понимала! «Нет. Так больше продолжаться не может», – подумала муха.

Еще раз взглянув на солнце, она попыталась представить, сколько у него забот: свети, обогревай, буди, спать укладывай… Муха посмотрела вниз, плюнула, дождалась, когда ее плевок шлепнется на лежащие под стеной кирпичи, и поползла вниз по склону крыши.

С этой стороны виднелась вчерашняя телега, только вместо сена в ней стояли бидоны, в которых перевозят молоко. При воспоминании о молоке у мухи закружилась голова и помутилось в глазах. «Не-е-ет», – решительно погнала она прочь от себя эту мысль.

Случайно взгляд ее упал на запряженную в телегу молодую лошадь. Она пряла ушами и, довольная, трясла мордой. Казалось, что кобылица вот-вот заржет от смешного анекдота.

– Вот ты где! – сказала довольная муха, слетая с крыши. У самых ушей парнокопытного гудел овод-гусар. Он что-то рассказывал лошади, стараясь при этом пристроиться на обед. Неопытное молодое животное было уже без ума от навязчивого собеседника и потому неистово хлестало по бокам хвостом. Видимо, кобылица старалась дотянуться им до ушей, фыркая и мотая головой.

– Сударь, если бы она была слонихой, вы бы уже были плоским, как камбала, – услышал овод из-за спины кучу незнакомых слов, произнесенных знакомым голосом. Он обернулся и увидел, как в солнечных лучах блеснуло золотистое брюшко его вчерашней знакомой.

– Milles pardon, наш обед откладывается, – пробасил овод обрадованной кобыле и подлетел к сидящей на дуге мухе.

– Счастлив видеть вас, моя дорогая, – шаркнул сразу двумя лапками и склонил голову овод. – Куда же вы давеча пропали? Я обыскался.

Муха не ответила на любезности знакомого. Вместо этого она рассказала гусару о главном событии сегодняшнего утра, лишь вскользь упомянув ночное происшествие. При сообщении о грозе и буре овод скорчил удивленную гримасу. Немудрено, ведь он спал как убитый, после того как дважды за день получил хвостом по лбу.

Муха рассказывала с жаром и увлеченно. Она не обращала внимания ни на овода, ни на его удивление, ни на то, что лошадь уже давно находилась в пути и тащила телегу, груженую бидонами, куда-то по проселочной дороге.

Овод внимательно следил за новой подружкой. В отличие от мухи, он никогда не был в кино или театре. Ему не с чем было сравнивать ее волнение, и уже только потому перебивать не было причины. Он просто слушал, а в его крохотной душе происходили невиданные доселе перемены. Гусар не понимал всех высокопарных фраз и попросту пропускал волнительные междометия. Ему уже было все равно, о чем она говорит, только бы говорила так же, не меняя интонации и ритма. Периодически он отворачивался от рассказчицы, но поток странных чувств не прерывался. Скрипела телега, фыркала лошадь, вздрагивая на ухабах, ударялись друг о друга бидоны...

Если бы он хоть раз случайно залетел в сельскую библиотеку и прочитал хотя бы одну книгу, то смог бы сам себе ответить на вопрос о происходящем в его душе. Последние несколько минут он думал только об одном. Только об одном: как же трудно быть грубым и бесчувственным существом. Он так задумался над этим, что последняя фраза мухи и вопрос просто-напросто пролетели мимо его ушей.

– Кому я это все рассказываю!? Вы только посмотрите на него, он же сидит и издевается! – уже почти как две минуты горячилась муха, гневно сверкая глазами. – Я такие потрясения пережила! Ну как можно быть таким грубым и бесчувственным существом?! Бессердечный! – с сухим упреком отрезала она и повернулась к оводу спиной.

От последних слов овода словно водой окатило. Увидев, что муха чем-то огорчена и сидит, повернувшись к нему спиной, гусар попытался сказать что-то в свое оправдание, но в место этого замер с открытым ртом. «Так уж прямо бессердечный», – подумал ошарашенный овод и тут же исправился: