Говорящий камень

Глава V

Глава V

Дорога раскачивала телегу, солнце плавило в небе облака, но оводу не спалось, а только думалось. Было странно, что существо, сумевшее понять камень, не смогло понять его живого и говорящего. Нет, это была вовсе не обида. Но дальнейший ход его мыслей прервал окрик возничего, повелевшего лошади остановиться и разбудившего попутчицу.

– Где это мы? – спросила сонная муха, озабоченно озираясь по сторонам. – Судя по запаху дрожжей… Слушай, ты куда меня привез?

Овод только мотал головой, растерянно и виновато. Ему не хотелось лишний раз расстраивать подругу, а уж тем более грубить, даже если и случайно.

– Если мне не изменяет память, – продолжала муха, – то это пивзавод. Я останавливалась здесь перед тем, как поселиться на вашем замечательном лугу. Что ж, mon amie, на этот раз дамы угощают кавалеров. Прошу вас вымыть лапы и направляться за мной, этот вечер вы не забудете никогда.

Овод уже ничего не понимал. Он совершенно не узнавал свою подругу, которая уснула несколько часов тому назад. Что такое «пивзавод», он слышал только от командировочных лошадей, когда залетал на конюшню. Воздух здесь действительно отличался от того, которым он привык дышать далеко за городом. Здесь не пахло ни лошадиным потом, ни луговыми цветами, ни лесом, ни рекой. Повинуясь инстинкту и воле своей подруги, он отправился в чарующую неизвестность. Чем глубже путешественники продвигались в цех, тем радостнее становилось у них на душе. Муха действительно знала дорогу и направлялась туда, откуда слышался оглушительный стеклянный звон.

Внизу овод увидел ленту из стеклянных сосудов с пенящийся в них жидкостью. Аромат стоял такой, что, казалось, сердце вот-вот выскочит из груди от пьянящей радости!

– Есть, есть! Оно есть!!! – орал счастливый овод, намекая на свое сердце.

– А тебе бы все жрать, – улыбнулась довольная муха, не понимая, о чем говорит ей обалдевший гусар.

– Коллега, только не повторяйте моих ошибок, делайте как я!

С этой фразой муха ушла в крутое пике, стремительно направляясь к внушительной луже, образовавшейся у какого-то станка и резервуара. Овод направился за ней следом. Все, что он помнил в этот короткий миг, это как его накрыла волна золотисто-пенистой жидкости. Очутившись в этом благоухании, он сразу же перестал слышать шум огромных машин, гул разливочного зала, конвейера, звяканье бутылок и прочее, прочее, прочее…

Радуясь, брызгаясь как дитя, он иногда сталкивался лоб в лоб с другими мухами, которые были то ли обалдевшие, то ли объевшиеся, то ли… мертвые. С этой мыслью овод отрыгнул последний глоток и бросился искать во всей это жуткой кутерьме свою знакомую. Кто-то лез обниматься к нему на шею, кто-то из опьяневших, но еще живых, признавался ему в вечной дружбе между оводами и мухами. Хуже было видеть тех, кто, в остатках памяти, пытался покинуть эту зловонную лужу и, взбираясь на головы и тела товарищей, терял равновесие и падал обратно. Овод еще никогда не видел ничего более страшного в своей жизни. Он крепко-крепко закрыл глаза, чтобы не видеть всего этого ужаса, и тут же услышал знакомый звук, свидетельствующий о манерах, лишенных благородства.

Как и тогда, в лаборатории на ферме, он услышал что где-то слева что-то, очень похожее на хлопок лопнувшего огромного шара. «Нет, нет-нет-нет-нет! Не шар, а пузырь», – бормотал взбесившийся овод. Звук повторился. Гусар повернулся в нужную сторону и стал изо всех сил грести туда. «Только бы успеть, только бы успеть», – бормотал он, стараясь высмотреть золотистое брюхо своей знакомой. Неожиданно он услышал, как рядом кто-то оглушительно икнул, потом надулся здоровенный пузырь и… Бах! Пузырь лопнул! Закачавшись на образовавшихся волнах, овод вспомнил, как в детстве родители рассказывали ему про море…

– Какое еще море?! – взревел своим архиерейским басом овод. В ответ снова послышался чей-то знакомый «и-и-ик», опять надулся и лопнул пузырь, послышалось глупое хихиканье. Качаясь на поверхности, овод понял, что нужно плыть туда, откуда идут волны, и оказался прав.

В самом центре лужи бултыхалась вконец обалдевшая муха. В ее безобразном поведении не осталось ни малейшего следа утренней сознательности. Она шлепала лапами, обрызгивала плавающих подле соседей, ежеминутно оглушительно икала, пускала пузыри и совершенно по-идиотски хихикала. Схватив муху за скользкую лапу, овод, словно буксир или ледокол, потащил захмелевшую подругу прочь.

Он не представлял, где заканчивается эта муть. Но он понимал своим «несуществующим» сердцем, что останавливаться нельзя, что нужно плыть и что все однажды заканчивается, даже пивная лужа. С каждым новым движением он чувствовал, как силы его покидают, голова становится тяжелее, но при всем при этом он ежесекундно оглядывался на свою знакомую. Овод страшился, что в суматохе кто-то толкнет его, и подруга опять потеряется.

Судя по поведению мухи, ее мало заботило это обстоятельство. Как оказалось, овод в спешке схватил ее за заднюю лапу, и теперь муха волоклась за ним задом наперед. Но при этом она нисколечко не унывала. Напротив, опустив голову в пивную жижу, муха с силой выталкивала воздух изо рта, шлепая губами, поднимая брызги и пену, подобно тому, как это делают дети, которые не хотят есть суп. Иногда она прерывала свое занятие и подавала команды оводу, выкрикивая: «Полный вперед!», «Право руля!» и «На абордаж!». Судя по всему, муха воображала себя пиратским кораблем и капитаном одновременно.