Говорящий камень

Глава IX

Глава IX

К вечеру следующего дня муха уже могла слушать то, что ей говорят. Чай с сухариками здесь никто не предлагал, но и в голове уж не звенело, как накануне, словно церковный колокол в праздничный день.

Она проснулась самостоятельно, никто не будил – все обитатели помещения были заняты своими делами: тараканы пытались отскрести краску со стекол окна, а муха покачивалась в кресле-качалке, которую ей заменяла конструкция из папиросной фольги. При этом она вела беседу с местным безобидным пауком-вегетарианцем и, судя по теме их беседы, паук был тем еще интеллектуалом.

Муха была слаба, чтобы следить за ходом научной беседы, а тем более вести диалог. За окном накрапывал дождь, и лучшего занятия, чем предаться собственным воспоминаниям, она не нашла. Но то ли травмы, полученные при отравлении дихлофосом, то ли иные обстоятельства виной, да только память не пропускала ее дальше той минуты, когда она обнаружила пропажу своего товарища.

Не то чтобы овод был ей друг, товарищ. Или вообще кто-то. Она ведь даже не задумывалась до сих пор, почему этот чудаковатый коровий повеса вообще за ней увязался. Ни клятвы, ни крепкая давняя дружба не связывали их. Ну, довелось разок рухнуть вместе вблизи конского яблока, и что с того? Да, собственно, можно было и не искать с ним больше встреч, не впутывать его в эту историю с говорящим камнем, которого, может, и не существует вовсе, кроме как в воображаемом мухой мире.

Как бы то ни было, он оказался рядом в трудную минуту, а теперь – что теперь с ним? Этого муха не знала, как и не представляла, где и каким образом его искать. Выходило что-то вроде напрасной жертвы: заманила, недосмотрела и бросила…

Так, рассуждая, муха незаметно для себя самой свернулась клубком – ну совершенно по-собачьи. Крылья ее вздрагивали на сквозняке, лапки сжимали на груди что-то несуществующее, а глаза, хоть и были открыты, но не видели ничего.

Муха попыталась вспомнить что-нибудь грустное, самое грустное из жизни, детскую обиду или несбывшиеся мечты. Но ничего не получалось: то ли травмы полученные при отравлении дихлофосом, то ли иные обстоятельства виной, да только память не пропускала ее дальше той минуты, когда она обнаружила пропажу овода…

Приблизительно в эту же самую минуту на какой-то липовой аллее, прячась от прожорливых воробьев, тосковал овод.

Что он видел до того, как однажды сослепу сбил случайную горожанку, летая на окраине поля в поисках перекуса? Теперь ему казалось, что он всю жизнь прожил с подбитыми глазами, которые мешали видеть этот мир, чувствовать его красоту, менять его и меняться самому. Овод даже ни на секунду не сомневался, что говорящий камень существует. Ему не требовалось объяснять, что это он сам схватил муху за лапу и поволок угощать молоком на ферму, что это он вынес ее, обалдевшую, из пивного омута и, в конце концов, он сам отправился в далекое странствие, подчинившись новому чувству, а не воле чудаковатой подруги, как то могло показаться со стороны.

И вряд ли в его жизни могло произойти что-то более значимое, такое, что могло бы перевернуть его жизнь… «Но в этом случае жизнь стала бы такой, как прежде», – а это для настоящего, изменившегося овода, означало бы то же самое, что и вовсе – не быть.

Где-то сильно ударил гром, да так, что в расположенном под липой газетном ларьке задрожали стекла. Овод вздрогнул, не прерывая ход мыслей. Как бы ему ни было обидно, горько и уныло, он не мог выдавить из себя и слезинки отчаяния. Смотрел на дрожащие от резких порывов ветра листики дерева – а видел два блестящих на солнце крыла мухи; внизу гудели автобусы, троллейбусы, автомобили – а овод слышал жужжание своей подруги над золотистым полем в солнечный день.

Вечерело, и потому в домах в окнах загорался свет. Свет включали автомобили, и вот-вот должны были загореться фонари. В сумеречной аллее липы походили на гигантских лошадей, которые отмахивались от назойливых капель дождя гигантскими хвостами-ветвями. Эти липы-лошади были грустнее настоящих, ведь они вынуждены были всю жизнь стоять здесь, на одном месте, в два ряда, и в жару, и в холод, в снег и в дождь – и не видеть, не знать всего происходящего в мире. При этом каждый влюбившийся мальчишка стремился вырезать на коре их безобидных стволов сердце, как будто не зная, что с сердцем, даже пусть и вырезанным, боль и обиды переносить намного тяжелее…

Звеня ключами и лязгая ставнями, закрыл свой газетный ларек продавец, а затем исчез в сумраке аллеи, прыгая через большие лужи и шлепая по мелким.

Мир рушился в груди овода с каждым ударом сердца. Того самого, о существовании которого овод не знал ничего до известных событий. «Интересно было бы спросить о сердце у говорящего камня», – подумал овод.