Град небесный

Глава первая, в которой выясняется, что красивая женщина способна в одиночку превзойти лучшую разведслужбу планеты.

Буэнос-Айрес. 8-е мая 1960 года

Сидящий напротив мужчина вызывал у Гельмута чувство инстинктивного отвращения. Скорее всего, дело было в нарочитой небрежности, которая проявлялась абсолютно во всем. Явно недешевый когда-то костюм был постиран столько раз, что на локти пиджака несколько протерлись и грозили вот-вот порваться, чтобы продемонстрировать миру костлявость его обладателя. Широкое, постоянно улыбающееся лицо венчала седеющая нечесаная шевелюра, плавно переходящая в густые бакенбарды и пятидневную щетину. Ботинки, господи, именно ботинки, а не туфли выглядели так, будто он приехал на переговоры в столицу непосредственно с одной из своих ферм.

Кроме того, собеседник в принципе не мог спокойно сидеть на месте. Он постоянно ерзал в широком кожаном кресле, теребил свои баки левой рукой, а в правой с бешеной скоростью мелькала монетка в пять сентаво с надписью “Республика Аргентина” 1904-го года. Желтый цвет монеты объяснялся тем, что в те годы для их изготовления использовалась медь, а не сталь. В надписи же отсутствовало слово “Свобода”, добавленное лишь в 1953 году.

Про эту монетку в обществе рассказывали едва ли не больше чем про ее владельцы. Говорили, что давно почивший отец сеньора Альвареса швырнул ее вслед сыну, выгоняя его, восьмилетнего, из дома. Говорили, что это все, что осталось от его давней детской влюбленности. Говорили даже, что он носит ее в память о первом разоренном им фермере откуда-то из дальних пригородов города Фрай-Бентос на самой границе.

Гельмут никогда не интересовался подобными слухами. Ему было в общем-то глубоко начхать на то, откуда взялась эта чертова монетка. Важным было лишь периодически возникающее желание схватить ее и имплантировать собеседнику куда-нибудь поглубже. И, желательно, без анестезии. Вдобавок, ее постоянное мелькание напоминало ему старых коллег, изучавших в частности техники внушения и гипноза. Не то чтобы он всерьез верил в то, что захолустный уругвайский фермер хочет его загипнотизировать, но все же, все же…

В общем и целом собеседник раздражал его безмерно. Однако он был не только крупнейшим владельцем земельных угодий в том районе вокруг Ла-Плата, где граничили Аргентина и Уругвай, но и своеобразным законодателем сельскохозяйственной моды в доброй половине стран Южной и Центральной Америк. И если приносимые им сотни тысяч песо ежегодно подразумевали необходимость раз в два-три месяца выдерживать вечер в его неприятной компании, так тому и быть.

- Таким образом, сеньор Грегор, меня крайне беспокоит нынешняя погода. Я даже, по секрету вам скажу, не уверен, что мы сможем собрать весь урожай вовремя.

Гельмут подавил зевок. Погода в Аргентине не менялась в течение всех десяти лет, которые он проживал в этой стране. Не менялись и ежегодные разглагольствования этого нытика.

- Сеньор Альварес, - ответил он. - Я уверен, что ваши люди с успехом справятся с текущей проблемой.

- О, люди, - воскликнул собеседник. - Вы бы знали, сеньор Грегор, как тяжело мне приходится с ними. Никто не хочет и не умеет работать по-настоящему. Вы не представляете, как часто я мечтаю продать все это и переехать в страну вроде Соединенных Штатов или, может быть, даже Италии. Туда, где крестьяне любят свою землю и отдают ей себя целиком. А эти… Только и думают, как ускользнуть от работы.

Гельмут подавил улыбку. Половина работников на полях и фермах Педро Альвареса фактически были рабами, не имеющими даже положенного законом минимума и вынужденными работать по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки. Вторая половина были его должниками и неизвестно, чье положение было хуже. Господин Альварес прославился тем, что разработал две восхитительные по простоте финансовые схемы, одна из которых позволяла ему использовать рабский труд, другая - заставлять тысячи должников оставаться с ним всю свою жизнь.

Законы о труде Уругвая и Аргентины исполнялись плохо, но все же исполнялись. И в них были прописаны и максимальное количество часов работы в неделю и минимальный размер оплаты труда. Проблема состояла лишь в том, что относились таковые законы только к жителями этих стран. Проще говоря, правительство Аргентины защищало аргентинцев, а Уругвая, соответственно, уругвайцев. И им было глубоко все равно, что делается с гражданами соседних стран. Поэтому, нанимая, например, сотню аргентинцев для работы на полях, сеньор Альварес отправлял их работать на одну из своих ферм в Сорьяно, Флорес, Рио-Негро или Сан-Хосе. А уругвайские работники ехали, напротив, к западу от Ла-Плата, в плодородные районы восточной части Аргентины. И то, что происходило с ними в Аргентине, не касалось аргентинских властей. А уругвайским не было никакого дела до того, сколько песо и сентаво зарабатывают их граждане, вероломно покинувшие свою родину в погоне за счастьем.

Вторая схема была еще проще. Бедные крестьяне испокон веку обращались к богатым землевладельцам за краткосрочными кредитами. Срок такого кредита обычно составлял от десяти до двенадцати месяцев и, продав урожай, крестьянин мог обычно легко расплатиться с кредитором. Сеньор Альварес слегда изменил традицию, начав выдавать кредиты под куда меньший процент, но сроком девять месяцев. Малограмотным крестьянам он казался святым в течение почти трех полных лет, ведь мало кто из них мог хотя бы прочитать условия, а вот то, что платить в итоге нужно было меньше обычного, заметили все. Популярность сыграла на руку бизнесу и за краткий период с 1948 по 1951 год несколько тысяч фермеров задолжали ему огромные суммы денег в виде неустойки. Так что в итоге он убил двух зайцев одним выстрелом: приобрел даром более пятнадцати тысяч гектаров плодородной земли и получил необходимое число работников, единственной альтернативой для которых оставались долговые ямы. Это объясняло обидное прозвище сеньора Альвареса, которого в крестьянских семьях называли теперь не иначе как Эль Сапо, жаба, имея в виду и его омерзительную физиономию, и раннехристианский символ алчности.