Граф Толстой.Расквитаться за все.

глава первая

ГЛАВА 1. СВИНЕЦ НА ЗАВТРАК

Снег под сапогами хрустел с омерзительным, сухим звуком — так трещат шейные позвонки, если правильно выкрутить голову противнику.

Федор Иванович Толстой ненавидел петербургское утро. Особенно зимнее. Особенно, когда во рту стоял медный привкус дешевой крови и прокисшего французского шампанского, а в висках пульсировала тупая, ритмичная боль, словно там засел полковой барабанщик, отбивающий марш к эшафоту.

Он остановился, сплюнул тягучую желтоватую слюну в девственно чистый сугроб и плотнее запахнул воротник медвежьей шубы. Ветер, дующий со стороны Финского залива, был похож на мясницкий нож — он легко вспарывал сукно, пробирался под рубашку и срезал остатки пьяного тепла прямо с костей. Глухая окраина столицы, пустырь за Черной речкой, идеальное место для того, чтобы пустить кому-нибудь пулю в живот без лишних свидетелей. Небо висело низко, цвета старого, затертого свинца. В точности такого же свинца, какой сейчас забивали шомполом в восьмигранный ствол дуэльного пистолета.

В пятнадцати шагах от Федора топтались три фигуры. Двое секундантов в шинелях и полковой лекарь — маленький, ссохшийся немец с саквояжем, от которого за версту несло камфорой, страхом и безнадежностью. Немец непрерывно тер озябшие руки в кожаных перчатках и бросал на Толстого тоскливые взгляды. Он прекрасно знал, чем заканчиваются дуэли с графом. Он знал, что сегодня ему придется штопать рваное мясо, и молился лишь о том, чтобы раненый умер до того, как его донесут до саней — возиться с кишками на таком морозе было сущим наказанием.

Четвертой фигурой был корнет Завадский.

Мальчишка. Совсем еще щенок из Конногвардейского полка. Ему вряд ли исполнилось двадцать. На нем был щегольской, сшитый на заказ мундир, который сейчас казался нелепым, бумажным панцирем. Лицо Завадского приобрело землистый оттенок, губы предательски тряслись, а на узком, по-девичьи гладком лбу, несмотря на лютый холод, выступила крупная испарина. Он старался стоять прямо, выпятив грудь, но его выдавали колени — они слегка подгибались, как у загнанной лошади перед бойней.

Толстой смотрел на него без злобы. Скорее, с тяжелой, похмельной скукой.

Вчера вечером в прокуренной задней комнате ресторации Завадский был куда смелее. Играли в штосс. Зеленое сукно, испещренное меловыми цифрами, отражало желтый свет оплывших свечей. Воздух можно было резать ножом — так густо он был пропитан дымом крепкого табака, потом азарта и дорогим парфюмом. Завадский проигрывал. Проигрывал страшно, истерично, с каждым кругом удваивая ставки, пытаясь отыграть отцовское имение, двух рысаков и двести душ крепостных. Он тяжело дышал, расстегнув воротник, а его глаза лихорадочно блестели, когда он тянул карту из колоды.

Федор держал банк. Он был спокоен, как могильная плита. Карты слушались его пальцев, как выдрессированные псы. Для Толстого игра никогда не была просто случаем — это была точная математика, помноженная на психологию жертвы и отточенную ловкость рук. Он видел, как корнет ломается, как пот заливает ему глаза. И в тот момент, когда нужно было нанести последний, милосердный удар, чтобы раздеть юнца до нитки, Федор едва уловимым движением скользнул большим пальцем по крапу, подменяя девятку пик на нужную даму.

Движение было безупречным. Но свет свечи предательски моргнул, скользнув по золотому перстню на руке Толстого, и Завадский это заметил.

Хмель ударил корнету в голову вместе с отчаянием загнанной крысы. Он вскочил, опрокинув тяжелый стул красного дерева. Стул грохнулся об пол с пушечным грохотом, заставив замолчать весь зал. — Вы передернули, граф! — сорвавшимся, визгливым фальцетом крикнул Завадский. — Вы подлец и шулер!

Тишина стала такой плотной, что было слышно, как в камине трескается полено. Федор медленно отложил колоду. Он даже не разозлился. Он почувствовал лишь смертельную, всепоглощающую усталость от того, насколько предсказуемы эти столичные дураки. Дворянская честь. Красивые слова, за которыми прячется лишь страх потерять деньги. Если бы Завадский выиграл, он бы плевал на честь. Но он проиграл, и теперь хотел купить себе алиби за счет скандала.

Толстой встал, небрежно стряхнул невидимую пылинку с обшлага фрака и подошел к корнету. — Вы молоды, сударь, — тихо, почти ласково сказал Федор, глядя в расширенные от ужаса глаза мальчика. — И потому я прощу вам вашу глупость. Извинитесь, закройте свой карточный долг векселем, и мы забудем об этом инциденте.

Завадский мог бы отступить. У него был шанс. Но гордость и взгляды десятков офицеров, наблюдавших за сценой, пригвоздили его к месту. Он побледнел, замахнулся и бросил Толстому в лицо свою лайковую перчатку. Перчатка мазнула Федора по щеке, оставив едва заметный красный след, и упала на залитый вином паркет. Толстой вздохнул. Он не ударил в ответ. Только кивнул своему секунданту, стоявшему у двери: — Черная речка. Завтра в восемь. На десяти шагах.

...И вот они здесь.

Секундант Завадского, штабс-капитан с нервно дергающимся веком, подошел к Толстому. В руках он держал открытую шкатулку красного дерева, обитую изнутри синим бархатом. В углублениях покоилась пара дуэльных пистолетов работы Лепажа. От них пахло оружейным маслом, жженым порохом и смертью.

— Ваше право выбора, граф, — сухо произнес штабс-капитан, стараясь не смотреть Толстому в глаза.

Федор вытащил правую руку из теплого кармана шубы. Пальцы слегка дрожали от похмелья, но как только кожа коснулась холодной, рифленой рукояти пистолета, дрожь ушла. Металл словно передал ему свою ледяную уверенность. Он взвесил оружие в руке, проверил кремневый замок. Щелчок собачки раздался в морозном воздухе сухо и звонко. Идеальный механизм для убийства себе подобных.

— Господа! — голос распорядителя дуэли разрезал утреннюю тишину. — Правила оговорены. Дистанция — пятнадцать шагов с барьерами на десяти. Сходиться по моей команде. Стрелять можно на ходу или остановившись. После первого выстрела второй противник имеет право подойти к барьеру. Господь судья вашим душам.