Графиня на перевоспитание

Глава 24. Все дело в бантиках

Проснулась я от легкого, но решительного пинка в бок. Вряд ли мне хотели причинить боль, скорее максимально «‎вежливо» в детском понимании привлечь мое внимание.
— Вставай, — раздалось рядом с ухом так настойчиво, как будто я обещала ребенку поездку в Диснейленд, а не просто позавтракать вместе.

Я приоткрыла один глаз и обнаружила Джерри, решительно взгромоздившуюся на кровать и вооруженную щеткой для волос. Судя по выражению ее лица, она считала, что я проспала как минимум лишний час, а не десять секунд.

— Мне нужен бант, — заявила она.
— Прости, что? — хрипло переспросила я, еще не до конца веря, что вообще проснулась, а не оказалась в дополнительном сне с декорациями викторианской реальности.
— Красный. Как вчера. Только не тот, он колючий.

Задача была ясна, как день: переодеть ребенка, причесать, прикрепить неколючий красный бант. Звучит просто? Вот и я так думала.

Через пятнадцать минут я сидела на полу, рассыпав вокруг себя целый арсенал детских украшений, а Джерри стояла в углу, обиженно всхлипывая.
— Он же кривой! — всхлипывание переходило в драму шекспировского масштаба. — Он смотрит налево! Я же говорила, что надо направо!
— Это бант, Джерри, он не смотрит. У него нет глаз, — пыталась я воззвать к логике.
— У тебя нет сердца! — заревела девочка еще пуще прежнего.

На этом я почти сдалась. Почти, потому что в комнату заглянула Фэй, оценила картину со сдержанной тревогой, но ничего не сказала.
Потому что, видимо, вид графини, сидящей на ковре с заколкой в зубах и распухшими от отчаяния глазами, не нуждался в комментариях.

С бантом разобрались. Кажется, он все-таки теперь «‎смотрел направо», а я получила моральную травму, сравнимую с самой первой сессией. Только без желанного зачета в зачетке.

На завтрак мы пришли почти вовремя. Я была слегка потрепана жизнью, но все еще в статусе благородной дамы, что в этих стенах, похоже, много значило.

Том уже сидел за столом и хмурился в тарелку, полную, по его мнению, чего-то серого и липкого.

— Это что? — строго поинтересовался он, не обращаясь ни к кому конкретно, но с таким тоном, будто собирался жаловаться в санэпидемстанцию.
— Овсянка, — с натянутой улыбкой ответила я. — Полезная, сладкая, с фруктами.
— Это еда слуг, — отчеканил Том. — Ты сама говорила. Самая ужасная еда слуг.

Я чуть не уронила чашку.
— Я говорила?..
— Графиня говорила, — уточнил он. — Та, что до тебя.

Справедливо, та, что до меня, не ела ничего, кроме крови. Естественно, овсянка казалась ей адом на Земле.
Но мне казалось, что хотя бы тут я справлюсь.

— Ну, я изменила свое мнение, — выдала я, не очень уверенно. — Теперь овсянка благородная. Практически еда для королей.
— Ты тоже ела овсянку? — подозрительно спросил Том.
— Конечно, — я сначала замерла, но все-таки ответила настолько небрежно, насколько смогла. — Всегда ела, люблю овсянку.
— Тогда ешь, — предложил он и подтолкнул ко мне свою тарелку, явно не собираясь даже пробовать завтрак.

В этот момент я капитулировала.
— Фэй! — позвала я в отчаянии, сдавшись. — Помогите!

Фэй появилась через пару секунд, бесшумно, как призрак, только с фартуком. Она все уладила за пару движений: успокоила Джерри, уговорила Тома поесть, налила мне кофе.
Я сидела за столом с чувством абсолютного поражения, мне было стыдно.

Не могу же я до конца веков звать няню на подмогу каждый раз, когда бантик не того цвета или овсянка не божественного происхождения.
Надо учиться хоть чему-нибудь, хоть немножко быть матерью.

С этого утра я точно поняла: быть графиней — это одно. А быть мамой двух маленьких бунтарей — это уже почти сверхспособность.

Фэй налила мне еще одну порцию кофе с таким выражением лица, будто я только что пережила суровую, но не смертельную битву. В ее движениях не было ни осуждения, ни иронии, одно только сдержанное сочувствие.
Я все равно почувствовала себя так, будто еле-еле получила тройку на экзамене, к которому не готовилась, но была уверена, что прокатит.

— Они несложные, — тихо сказала Фэй, подливая молока. — Просто упрямые, как их мать.
Я поджала губы:
— Я не упрямая, я адаптируюсь.

Фэй чуть заметно улыбнулась, но ничего не сказала.

— Скажи честно, — я опустила голос. — Ты же видишь, что я ничего не понимаю в детях?

— Да, вижу, конечно.
— Прямо вот так?
— Да, — повторила она с прежним спокойствием. — Но вы стараетесь, это видно.

Маленькое «вы стараетесь» легло на душу как плед, пусть колючий, но теплый.

Я поставила чашку на стол решительно, едва ее не разбив.

— Мне нужна инструкция. Буклет или таблица совместимости с детскими истериками. Что они любят, чего боятся, от чего бросаются под стол?
— Том боится, что его заставят целовать кузину Маргарет.
— Принято.
— Джерри боится темноты, но не признается.
— А что они любят?
— Том — карты и лошадей. Джерри — бантики и вас.

Я замерла, как будто не расслышала:

— Меня?
Фэй кивнула:
— Она заходит к вам ночью. Смотрит, думает, никто не замечает. И иногда спит с вашим платком под подушкой.
— Боже, — выдохнула я. — Я понятия не имела.