Графиня на перевоспитание

Глава 13. Элементы хоррора в комедии положений

В этот момент в дверь, запинаясь о ковер и задыхаясь, влетел юноша лет шестнадцати. Светлые волосы, лихорадочно блестящие глаза, пальцы в чернилах, манера держать ноты как священные писания — типичный студент музыкального училища из двадцать первого века. Только без телефона и кофейного стаканчика.

Увидев меня за роялем, он остановился, словно наткнулся на самого Люцифера. Потом медленно сполз на колени, живым ковром растягиваясь у моих ног.

— Миледи… простите… я опоздал! Нет, я… — Он судорожно сглотнул, заикнулся, посмотрел на рояль, потом на меня, и, кажется, решил, что ему срочно нужно исповедаться и сменить профессию.

— Вставай, — сказала я, стараясь не рассмеяться. — Пришел — уже хорошо.

Он моргнул. Я моргнула в ответ. Служанка окончательно потеряла дар речи.

— А теперь иди, играй что-нибудь приличное, а то у меня в голове застрял этот вальс, и если он не выйдет сам, я его вышибу другим Бетховеном. Или чайником.

Юноша кивнул, метнулся к роялю как снаряд, и начал играть. Прекрасно, легко, профессионально. А я, подперев щеку рукой, наслаждалась не столько музыкой, сколько тем, что, похоже, моя новая (не)жизнь будет точно не скучной.

Я откинулась на спинку кресла, позволив себе роскошь: хотя бы пару минут просто слушать красивую музыку. Мальчишка играл ловко, с тем восторженным вдохновением, которое бывает у юных гениев и у безумцев на грани. К счастью, он, похоже, принадлежал к первым. Или к тем, кто еще не понял, что граница между этими двумя типажами тоньше, чем ткань моего турнюра.

Рояль звучал чисто, звонко, по-настоящему красиво. Музыка закручивалась вокруг, ложилась волнами на ковры, ласкала уши и даже немного укачивала, как море в день, когда оно решило быть добрым. Я прикрыла глаза и представила себя не в готической гробнице с колоннами и вампирским приветом, а где-нибудь в уютной кофейне, с книгой в одной руке и капучино — в другой. Только вместо капучино у меня сейчас был переполненный множеством вкусных блюд желудок, полбокала выпитой крови, тугой корсет и уверенность, что если я чихну, то порву три слоя кружева.

Но, черт возьми, даже это не мешало мне наслаждаться моментом.
Даже наоборот: в какой-то извращенной, сюрреалистической манере все происходящее обрело эстетику. Завтрак — как с открытки, музыка — как из дорогого аудиогида, даже этот зал, с камином, тяжелыми шторами и мебелью, которую вряд ли поднимет кто-нибудь без лошади, — все это выглядело настолько «по классике», что можно было бы написать под кадром: муд — викторианский декаданс, тревожно, но красиво.

Я усмехнулась.
Ну надо же. Даже в собственном бреду я умудрилась наслоить эстетику поверх катастрофы. Типа если ты не можешь сбежать из мрачной галлюцинации, пусть она хотя бы будет атмосферной.

Я почти расслабилась. Почти.

Потому что ровно в тот момент, когда мелодия скатилась в особенно лирическую ноту, я услышала смех.

Детский.

Легкий, звонкий, как и принято говорить, переливающийся, словно колокольчики. Колокольчики, которые смеются в лицо здравому смыслу.

Я резко распахнула глаза и выпрямилась, всем телом превратившись в антенну. Мальчик у рояля продолжал играть, безупречно, будто ничего не произошло. Служанка стояла неподвижно, как восковая фигура в музее тревожной аристократии. Но я-то слышала смех. Короткий, радостный, как будто кто-то прятался за занавесками и наблюдал за нами, сдерживая хихиканье.

Я оглянулась.
Никого.

Галлюцинация решила добавить в сценарий хоррор. Отлично, значит, теперь у нас в программе: тело чужой графини, жесткий корсет, возможно, проклятие, и в качестве фона — воображаемые дети. Кто-то явно вдохновлялся старой доброй викторианской готикой с привкусом психиатрии.

«Может, это просто воспоминание? — подумала я почти вслух. — Звук из прошлого, какой-то след, фрагмент того, что было. Ведь у графини мог быть ребенок. Или дети. Или что похуже».

Мурашки поползли по спине, дружным маршем. Я поежилась, поправила шаль, словно это могло помочь.
— Вы слышали? — пробормотала я, не слишком надеясь на ответ.

Служанка посмотрела на меня странно, не до конца осознав вопрос, а потом слегка покачала головой. Нет, не слышала.

А мальчик за роялем продолжал играть — ни один аккорд не дрогнул. Музыка сама по себе ограждала его от странностей этого мира.

Я, впрочем, начала подозревать, что меня оградили куда хуже. И что моя новая «жизнь» — или посмертие? — только начинает распаковываться. Как подарок в красивой коробке, внутри которой лежит что-то, что смеется и дышит.

Смех повторился. Уже не такой легкий, не такой короткий. Он как бы перекатился по залу, коснулся занавесей, зацепился за лепнину и скользнул в мою сторону, как дуновение сквозняка, только без сквозняка.

Я подскочила на ноги, будто кто-то ткнул меня в спину.
— Так, все, нет, — прошипела я почти беззвучно, озираясь. — Я либо совсем сошла с ума, либо… сошла с ума, но уже в более пугающей стадии.