Графиня на перевоспитание

Глава 25. Какой должна быть мать-и-Мать

Что-то в груди сжалось от умиления, и одновременно я почувствовала укол совести. То ли потому что я действительно об этом не знала, то ли потому, что давно никто не привязывался ко мне просто так, просто потому что я есть.

— А Том? — спросила я, чтобы сбить странное волнение.
— Том следит за вами, оценивает. Он еще не решил, кто вы для него.

Этот ответ тоже прозвучал слишком честно и пронзительно. Даже обнадеживающе в каком-то мазохистском смысле.

— Что мне делать? — спросила я. — Чтобы он все-таки решил в мою пользу.

Фэй посмотрела на меня чуть мягче:

— Читайте им, слушайте их. Не сдавайтесь после первого «не хочу». И не бойтесь, если кто-то вдруг заплачет. Это все равно, что учиться ездить верхом: сначала больно, потом страшно, а потом вы уже уверенно держитесь в седле.

Я кивнула, запоминая. Может, действительно, стоит попробовать сказку или хотя бы не сбегать в поисках помощи при первых слезах.

— Фэй?
— Да?
— Спасибо.
— Обращайтесь, — отозвалась она и вдруг добавила, глядя искоса: — У вас получится. Если, конечно, вы не отравите их овсянкой.

Я хмыкнула, сдавшись:

— Честное слово, овсянка была безвредной.

После ухода Фэй я еще долго сидела, глядя в чашку, в которой кофе остыл до состояния уныния. Джерри с важным видом ушла к своим куклам, разумеется, уже с совершенно другим бантом. Том с воодушевлением прятал по ложке овсянку под салфетку, пока думал, что я не вижу.
Я решила сделать вид, что действительно ничего не вижу. Иногда дипломатия побеждает быстрее, чем дисциплина.

Когда я осталась в столовой одна, в голове вдруг всплыло давно забытое.
На втором курсе у нас была девчонка, Лариса. Скромная, тихая, всегда немного в стороне от остальных. И вот в какой-то момент она исчезла на пару месяцев, а потом вернулась: с наивными глазами и очень уж круглым животом.
Никто сначала не верил в реальность происходящего. А потом началась суета: «Как так?», «Она что, с ума сошла?», «Кто отец?»
И все это перемешивалось с неожиданным трепетом: кто-то носил ей тетради, кто-то помогал добраться до аудитории, а однажды ее даже привели на экзамен с младенцем в коляске — потому что больше не с кем было оставить.
Тогда я смотрела на нее как на человека, которого больше ничего не ждет. Как можно учиться, жить, дышать, когда у тебя в рюкзаке не учебник, а бутылочка со смесью? Что можно делать дальше со своей жизнью, если теперь нужно разбираться с чужой?

«Вот уж точно — жизнь закончилась», — думала я тогда, глядя на нее исподтишка, почти с жалостью.

Теперь, сидя в графском особняке с бунтующей овсянкой и бантиками, я чувствовала в груди острое, теплое покалывание. Неожиданно ко мне пришло понимание: жизнь не закончилась, она просто пошла другим маршрутом. Пусть нелогичным и таким, который я никогда бы не выбрала добровольно. Но разве это делает ее менее настоящей?

Я встала и на цыпочках поднялась наверх, к детской.
За дверью было тихо, потом послышался приглушенный смех Джерри и голос Тома, строгий, будто он командует войсками, а не плюшевыми игрушками.
Я вздохнула и постояла немного, прижав ладонь к косяку.
Завтра я попробую снова. Например, попробую рассказать сказку, сама, без шпаргалок и без спасательного круга в виде Фэй. А если опять не получится, что ж, будет хотя бы о чем вспомнить.

Сильно позже, когда дети уже спали, а особняк утонул в сумерках и вечерней тишине, я сидела у камина с серебряной ложкой в руке. Просто ложкой, без символизма, без свечей и заклинаний. Хотя, конечно, символизм был и еще какой.

Все началось с бантиков и овсянки, а закончилось этим — желанием доказать себе, не кому-то там, что я могу быть нормальной и безопасной. Что даже в теле вампирши я по-прежнему человек или хотя бы что-то вроде него.

Я приложила ложку к коже — сперва к пальцам, потом к щеке, к губам. Она была холодной, как и полагалось металлу, не жгла, не шипела, не обжигала. Просто серебро..
Серебро, которое не работает.
Солнце не убивает.
А вот кровь все еще зовет.

Я поднялась и подошла к зеркалу в углу комнаты. Вгляделась и, как обычно, увидела пустоту. Не потрескавшуюся поверхность, не волшебную рябь, а просто отсутствие себя. Я стояла перед зеркалом, но отражение решило ко мне не присоединятся.

У меня не было однозначного ответа на вопрос о том, кто я. Все, что раньше казалось четкой системой, типа «если вампир, то не переносит серебро» или «если человек, то отражается», вдруг оказалось шаткой конструкцией.
Может, я теперь вообще вне системы. Не человек и не вампир, а что-то посередине.
Новая точка на координатной оси.

Вот только кол в сердце, пожалуй, проверять не буду. Есть риск, что он убьет безвозвратно сразу обоих: и человека, и монстра.
Чеснок тоже не трону. Нет, не потому что он смертелен, просто это все еще мерзко. Как было, так и осталось: вкус чеснока мне никогда не нравился. Человеческое во мне, видимо, упорно держится за вкусовые привычки.

Я вернулась к креслу, опустилась в него и подтянула колени к груди, как будто могла сама себя обнять.
Ничего сверхъестественного, никакой трагедии. Просто вечер.
Я теперь просто женщина, которая все еще не до конца знает, кто она теперь. В целом, как и многие другие, которым не нужно быть вампирами, чтобы не до конца осознавать свою роль в мире.