Гралия Том I

Глава 14. Возвращение

Глава 14. Возвращение

День прошел – и слава Богу!

Ближе к Богу мы на день,

По проторенной дороге

Побредем в слепую тень.

Там, за гранью мироздания,

Ждет нас ужас иль покой.

Береги свое сознанье,

И живи, пока живой.

Фенни сидела в небольшой комнатке в одной из многочисленных башен дворца великого гарла. Внутри помещения все было предельно аскетично – небольшой круглой формы столик, стул на тонких ножках и кушетка, стоящая возле маленького колодца-окна. Комната располагалась под самой крышей, и обзор из нее был плохим. Но не это сейчас интересовало Фенни. Ей хотелось скрыться от всех людей.

«Люди – безумные создания. Нельзя доверять им, нельзя слушать их, нельзя жить рядом с ними. Можно только бороться с ними и противостоять им».

«Так кто же тогда друзья?» Теперь ими стали книги. История, написанная однажды, никогда не станет иной, не изменит ни себе, ни другим. Она вечно будет грустной, ироничной, пугающей или радующей. Пусть в ней говорится о людях, но они другие, настоящие.

За прошедшие со смерти Тимера дни Фенедроппа сильно сдала. Она почти ничего не ела и потому осунулась, не уделяла внимания внешнему виду, что тут же прибавило ей лет. Фенни даже не причесывалась с утра, а лишь собирала волосы в хвост, который к обеду, растрепавшись, придавал ей еще более неряшливый вид. Она стала избегать зеркал, которые еще совсем недавно были так милы ее сердцу, часть из них Фенни приказала завесить.

Жизнь как-то разом потеряла для нее смысл. Не было желания что-либо делать, куда-либо стремиться. Время не то что остановилось, но потеряло важность для нее. «Поскорее бы умереть», – с этой мыслью Фенни просыпалась, шла в свою комнату в башне, проводила там день и, возвращаясь, засыпала в своей спальне.

Вот так, за перечитыванием строк очередного рассказа, она встретила очередной день недавно пришедшей зимы, правда, еще не принесшей похолодание в Гралию, но сильно остудившей душу прекрасной Фенедроппы Фернетет.

В дверь постучали. Фенни и не подумала как-то реагировать на это. Спустя некоторое время постучали снова. Она оставалась безучастной. Тогда дверь тихонько подалась внутрь, открылся небольшой проем, в который вполз, словно сонный зимний уж, О'Сир. Фенни понимала, что в комнате появился посторонний, но не реагировала на его приход.

О'Сир пересек комнату и присел на кушетку прямо напротив Фенни. Он сидел и молчал. Старик выглядел уставшим, но в его глазах уверенно горела искра жизни, чего нельзя было сказать о Фенедроппе.

– Фенни, – прогремел в тишине голос старика, – поговори со мной.

Фенедроппа ничего не ответила.

– Так не должно продолжаться. Нельзя запирать боль внутри себя. Отдай ее мне. Раскрой свою душу. Ты же знаешь, как я люблю тебя. Ты мне словно дочка, которой у меня никогда не было и уже не будет. Не майся.

– Поделиться болью? – голос Фенни прозвучал безжизненно, сухо, как шуршание под ногами прошлогодней листвы. – Поделиться можно радостью, мечтами, заботами, даже проблемами, но не болью. Боль – это то, что человек переживает всегда в одиночку.

Ключник вытер лоб своим любимым зеленым платком, который с годами стал из ярко-изумрудного блеклым, выцветшим, но не менее дорогим для старика, ведь это был подарок, данный ему его госпожой, когда только начиналось восхождение молодой Фернетет.

– Знаешь, насколько хорошие сейчас стоят деньки? – в полный голос произнес ключник. – Я так хорошо помню первую нашу зиму, когда ты и я прибыли в Гралию. Помню, как ты удивлялась тому, что никак не выпадет снег, а идут бесконечные дожди, хотя уже наступила третья неделя зимы. Помню, как ты промокла на охоте, сопровождая мужа, и заболела, а я тебя отпаивал, всю столицу на уши поставил, только бы вылечить тебя. А ты все никак не хотела поправляться. Помню то, как ты привыкала к местной кухне. Все не могла взять в толк, зачем во время еды пользоваться таким количеством столовых приборов, ведь у нас, в Замнитуре, обходились только ложкой и руками. Помню, как ты радовалась, когда появился Алеан. Ты была самой счастливой матерью на свете. Вместе с тобой я ощущал гордость за то, кем ты стала, что ты значишь для великой страны. Помню, как тяжело тебе было пережить смерть мужа и как отважно ты приняла на себя груз правления при малолетнем сыне, справившись со своей слабостью и показав всем, что ты сильная. Только ты со своей несгибаемой волей и прекрасным, божественно прекрасным лицом, смогла повелевать, требовать беспрекословного выполнения своих приказов. Ты сберегла власть для Алеана, отказав сотням поклонников, стремившихся завоевать твое сердце. Мне никогда не забыть, как смело ты отреклась от своего правления в пользу сына, когда настал черед, и как помогала ему, как переживала за него. Что же случилось с тобой, моя несравненная, прекрасная Фенни? Что же сейчас в твоем сердце?

Фенедроппа, часто заморгав, вдруг поняла, что плачет. Она не кричала, не билась в истерике, нет. Просто из ее глаз лились слезы, у нее не оставалось сил остановить их.

Ключник тяжело поднялся с кушетки и подошел к Фенни. Он обнял ее. Нос Фенедроппы уткнулся в грудь старика, а слезы стали быстро впитываться грубоватой тканью его рубахи.

– Поплачь, поплачь, – приговаривал О'Сир, поглаживая ее по голове, – тебе это сейчас нужно. Поделись со мной своей бедой.

Фенни начала всхлипывать и уже скоро немые слезы перешли в истерику. Она обняла старика и, прижавшись к нему, рыдала навзрыд. Спустя некоторое время, когда истерика немного утихла, О'Сир помог ей встать и дойти до кушетки, где она легла. Сам же он, встав в изголовье, начал гладить Фенни по голове. Вскоре она уснула, забывшись тревожным сном, под напеваемую О'Сиром колыбельную, знакомую с детских лет: