Грань. Цена её крови

Глава 1. Клетка

Примечание от автора:

Первые главы этой истории погружают в мир, где царят жестокость, одиночество и безнадёжность, их чтение может оказаться непростым.

Но помните: самый тёмный час — перед рассветом.

Путь героини к свету будет долгим. Будьте готовы пройти его вместе с ней.

Приют «Надежда» встречает рассвет безразличным, стерильным молчанием. Первые, робкие лучи солнца скользят по безупречно-белым стенам коридоров, но не приносят тепла. Они лишь подчёркивают холод, порядок и пустоту этого места. Здесь всё выверено до миллиметра, как в операционной. Идеально отполированный до зеркального блеска пол, в котором, как в мутном, кривом зеркале, отражаются строгие, уходящие в бесконечность ряды одинаковых дверей. Тишина, которую никогда не нарушает беззаботный детский смех, — только тихий, монотонный гул системы вентиляции да размеренный, методичный скрип резиновых колёс тележки санитарки где-то в конце коридора. Это не детский дом в том смысле, какой вкладывают в это слово обычные люди. Это лаборатория. Инкубатор, где выращивают ценный, живой товар. А они — её подопытные кролики, лишённые будущего.

Аврора знает это лучше, чем кто-либо другой. Она сидит на ледяном бетонном полу в карцере — или «комнате для размышлений», как это место лицемерно, с издевкой, называет директор приюта. Это её третий раз здесь за последние два месяца. Бетонные стены, покрытые слоем белой краски, которая уже начала трескаться от сырости. Тяжёлая стальная дверь с маленьким окошком, забранным армированным стеклом. И узкая, как щель, вентиляционная решётка под самым потолком.

Аврора обнимает свои худые, острые, торчащие, как у кузнечика, колени. Её спутанные, пепельные, почти серебристые волосы падают на лицо, скрывая его от воображаемых наблюдателей. Ей двенадцать лет, но выглядит она едва ли на восемь. Хрупкая, тонкая, почти прозрачная, с огромными серыми глазами на бледном, осунувшемся лице. Эта хрупкость — её главное оружие. Её единственная, отчаянная броня.

Позавчера она спровоцировала драку. Специально. Методично. Хладнокровно. Здоровенный тринадцатилетний Влад, местный задира и негласный фаворит воспитателей, попытался отобрать у неё десерт — жалкий, сухой бисквит, выдаваемый раз в неделю по четвергам. Она не стала сопротивляться. Не стала кричать. Она молча, с покорным видом отдала ему свою порцию. А потом дождалась, когда он отвернётся, чтобы похвастаться своей добычей перед дружками. В этот момент она схватила свой тяжёлый металлический поднос и со всей силы, вкладывая в удар накопленную ненависть, врезала ему по затылку. Раздался глухой звук. Влад взвыл, как раненый зверь. Сбежались воспитатели. Её, разумеется, тут же признали виновной в «немотивированной агрессии». Результат — двое суток в «комнате для размышлений». Именно то, чего она добивалась.

Аврора смотрит на свои костлявые руки, на которых проступают синеватые вены. Никто не знает, что под строгой серой униформой её тело покрыто мелкими, свежими, болезненными царапинами, которые она прошлой ночью нанесла себе сама осколком тарелки, украденной из столовой. Плюс два дня вынужденной голодовки. К следующему «медосмотру» она будет в идеальном, с точки зрения саботажа, состоянии. Истощённая, ослабленная, с плохими показателями. «Некачественный материал». Может быть, это даст ей ещё немного времени.

Дверь со скрежетом открывается. Лязг такой силы, что, кажется, содрогаются стены. На пороге стоит надзирательница — крупная, молчаливая женщина с лицом, похожим на непропечённый блин.

— На выход, — бросает она, её голос такой же безжизненный, как и всё в этом приюте.

Аврора медленно, с видимым усилием, поднимается. Каждый мускул ноет от холода и неудобной позы. Она идёт по гулкому коридору, её босые ноги шлёпают по холодному полу, шаги эхом отдаются в тишине. Её ведут не в общую спальню, а в медицинское крыло. Время ежемесячной «проверки».

Медицинский кабинет — это апофеоз стерильности и скрытой угрозы. Он ослепительно-белый. Белый кафель на стенах, белые металлические шкафы, белое, обитое искусственной кожей, кресло, похожее на орудие пытки. И запах. Резкий, химический, бьющий в нос запах спирта и ещё чего-то, едва уловимого, сладковато-металлического. Запах крови.

— Садись, Аврора, — говорит врач. Он всегда улыбается. Но его улыбка не касается холодных, рыбьих, бесцветных глаз. — Просто обычный плановый анализ. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — бормочет она, садясь в кресло и закатывая рукав своей униформы, обнажая тонкую, почти прозрачную руку.

Она не боится иглы. Она ненавидит то, что за ней следует. Ощущение слабости, лёгкого, тошнотворного головокружения. И то, как жадно врач смотрит на тёмно-голубую, почти чернильную жидкость, наполняющую шприц. Её кровь. Не такая, как у других. Голубая. Редкая. Ценная. Она — жемчужина этой фермы. Их главный актив, который нужно тщательно оберегать и «готовить».

После процедуры её отводят в общую игровую комнату. Здесь собраны все. Дети разных возрастов, от пяти до пятнадцати, одетые в одинаковую серую униформу. Они не играют. Большинство сидит по углам, вяло перебирая пластмассовые кубики или безразлично листая книжки с картинками. Их глаза — пустые, потухшие, как у старых кукол. Они знают, для чего они здесь. Их смирение бесит Аврору. Бесит их покорность судьбе, их нежелание бороться.

Она садится в самый дальний, самый тёмный угол, подальше от всех, и смотрит в огромное, во всю стену, окно. За ним — ухоженный, идеально подстриженный, почти искусственный на вид, газон. И высокий, в три человеческих роста, бетонный забор с блестящей на солнце колючей проволокой поверху. Она уже пыталась через него перелезть. Трижды.

Она вспоминает эти попытки. Первая, год назад. Наивная и глупая. Она просто побежала к забору средь бела дня, надеясь на скорость. Падение с высоты, вывих лодыжки и неделя в лазарете под насмешливыми взглядами медсестёр.