Грань. Цена её крови

Глава 4. Хрупкий союз

Аврора выныривает из тяжёлого, беспокойного сна медленно, неохотно. Первое, что она осознаёт — непривычное, живое ощущение тепла и лёгкой тяжести на своей левой руке. Она приоткрывает глаза, моргая, пытаясь сфокусировать зрение. Рядом, свернувшись калачиком и доверчиво уткнувшись носом ей в плечо, спит Эра. Её маленькие ручки крепко обнимают руку Авроры, как спасательный круг, как якорь в этом новом, непонятном мире. Её рыжие волосы растрепались по дешёвой гостиничной подушке огненным, ярким ореолом, а дыхание ровное и безмятежное. Впервые Аврора просыпается не от холодного ужаса собственных кошмаров, не от гулкой тишины одиночества, а от чужого доверчивого тепла. Это чувство — странное, незнакомое, но приятное.

Она осторожно, миллиметр за миллиметром, как сапёр, обезвреживающий бомбу, высвобождает свою занемевшую руку из крепкой детской хватки, стараясь не разбудить Эру. Садится на кровати. В комнате царит полумрак. Свет, пробивающийся сквозь тонкие, пыльные занавески, бросает на обшарпанные стены слабые отблески. Она смотрит на вторую кровать, ту, что у стены. Она пуста. Покрывало аккуратно, почти идеально, заправлено, подушка лежит ровно. Идана нет.

Первая мысль, инстинктивная, въевшаяся в неё за годы жизни в «Надежде», — тревога. Он ушёл. Бросил их. Он просто избавился от лишнего, шумного груза, выполнив свою непонятную миссию. Сердце сжимается в холодный, колючий комок. Но тут же приходит другая, более трезвая мысль, за которую она цепляется. Он не из тех, кто сбегает. Он просто куда-то вышел. Наверное.

Она тихо, как мышь, соскальзывает с кровати. Её босые ноги утопают в старом, затхлом, неприятно-липком ковре. Она на цыпочках идёт в ванную, осторожно приоткрывает скрипучую, разбухшую от сырости дверь. Пусто. Только монотонно, как метроном, отсчитывающий секунды её новой жизни, капает вода из старого крана, отбивая в эмалированной раковине нервный ритм.

Она подходит к большому, мутному, покрытому пятнами от высохших капель зеркалу над раковиной и смотрит на своё отражение. И тут же с досадой морщится. Зря, зря она вчера после душа легла спать с мокрыми волосами, не удосужившись их хотя бы вытереть. Теперь её пепельные пряди торчат во все стороны, превратив её голову в растрёпанный, взъерошенный одуванчик. А одета она… она одета в его толстовку. Вчера Идан посмотрел на её драную униформу и молча передал ей её. Она слишком велика для неё. Рукава свисают, полностью закрывая кисти, а подол доходит почти до колен, как короткое платье.

И толстовка пахнет… им. Запах незнакомый — не дешёвый парфюм, который она иногда чувствовала от воспитателей, а что-то более естественное: озон после грозы, сухие осенние листья, едва уловимая, чуть горьковатая нотка чего-то ещё. Запах не неприятный. Но… такой чужой. Такой непривычный.

Её взгляд падает на мусорный бак в углу. Из него, как укоризненный палец, торчит рукав её старой, серой, ненавистной униформы. Грязной, порванной, пропитанной запахом страха и безнадёги. Она ни за что, ни за что в жизни её больше не наденет. Лучше будет ходить в этой огромной, нелепой толстовке вампира.

Но как в таком виде выйти на улицу? Толстовка, конечно, закрывает ноги, но это всё равно выглядит до смешного странно и вызывающе. Она не может вечно сидеть в этом номере. Ей нужна нормальная одежда.

В этот момент её лихорадочные размышления прерывает тихий, почти неразличимый щелчок ключа во входной двери.

Аврора вздрагивает всем телом, её сердце ухает куда-то в пятки. Вдруг это кто-то чужой? Кто-то из приюта, кто смог их выследить? Она оглядывается в поисках оружия. Единственное, что попадается под руку — тяжёлая металлическая вешалка для полотенец, хлипко прикрученная к осыпающейся стене. Она с силой, с отчаянием, дёргает её. Раздаётся противный скрежет, летят ошмётки старой штукатурки, но вешалка поддаётся. Она сжимает её в руке, как дубинку.

Аврора приоткрывает дверь ванной и замирает у щели, превращаясь в слух, её дыхание застревает в горле. В комнату входит человек. Он движется тихо, но она узнаёт эту походку, этот силуэт. Она видит, как он ставит на пол несколько шуршащих пластиковых пакетов. Это Идан.

Волна облегчения, тёплая и почти болезненная, проходит по её напряжённому телу, заставляя мышцы расслабиться. Она кладёт вешалку на бортик ванны, стараясь не издать ни звука, и выходит.

Он как раз выпрямляется, поворачивается и видит её, стоящую в дверном проёме — растрёпанную, босую, утопающую в его огромной толстовке. На его лице не проскальзывает и тени улыбки, но в глубине его голубых глаз на мгновение мелькает что-то приветливое.

— Проснулась, — констатирует он. Затем кивает на один из пакетов, стоящий особняком. — Это тебе. Должно подойти.

Аврора в замешательстве. Ей? Она осторожно, как будто боится, что пакет её укусит, подходит, заглядывает внутрь. И замирает. Внутри — одежда. Новая. С картонными бирками. Не серая, безликая униформа. А настоящая, красивая, крутая одежда. Тёмно-синие, почти чёрные джинсы, мягкая на вид бордовая кофта и лёгкая чёрная ветровка с глубоким капюшоном. Она никогда в жизни не владела ничем подобным.

Аврора молча подхватывает пакет, чувствуя, как щёки заливает горячий, предательский румянец, и, не говоря ни слова, снова скрывается в ванной. Закрывается на хлипкую щеколду и устраивает примерку прямо на холодном кафельном полу. Она с каким-то благоговением, почти трепетом, срезает картонные бирки маленькими ножницами из дорожного набора, который оказывается в пакете.

Джинсы хорошо сидят на ногах, хотя в талии чуть великоваты, но это можно легко исправить ремнём, который она тоже находит. Кофта на ощупь невероятно мягкая, тёплая. Ветровка — лёгкая и стильная. А в самом низу пакета, завёрнутые в шуршащую бумагу, лежат они. Высокие, чёрные, армейского вида ботинки на шнуровке. Она берёт их в руки. Настоящая, тяжёлая, качественная обувь, не та тряпичная дрянь, которую им выдавали в приюте раз в год. Она обувается. Ботинки немного великоваты, но плотно обхватывают щиколотку, даря ощущение устойчивости и защиты.